Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Понимание в мышлении, общении, человеческом бытии
.pdf
убеждении, что моральное воздействие на таких людей, как Ф, бесполезно, поскольку они понимают только аргументы с позиции силы.
Рассмотрим теперь некоторые моменты процесса адаптации «афганцев» к бытовым и производственным условиям гражданской жизни. Большинство из них отметили, что «оттуда, конечно, приезжают
все нервные, даже очень нервные. Там настолько привыкаешь к этой
обстановке, что дома первые недели две ты не можешь даже привыкнуть, как работает холодильник ночью. Мой друг вообще ночью вскакивал, искал автомат, когда холодильник начинал заводиться: он думал, что это тревога. Я тоже плохо спал» (исп. Г.Х.). О нарушениях
сна, кошмара, сновидениях о боях рассказывали многие испытуемые.
Кроме того, некоторые бывшие воины во время краткосрочного отдыха до устройства на работу ощущали какое-то смутное беспокойство,
не до конца осознанное стремление избежать одиночества и нежелание подолгу находиться в помещении, в замкнутом пространстве.
Таким образом, истоки одной группы причин психологического
дискомфорта демобилизованных «афганцев» явно следует искать в
их прошлой военной жизни. другая группа причин порождена социально-экономическими условиями. Эту группу причин условно можно подразделить на субъективные и объективные причины.
К субъективным, во-первых, относится возникающее еще в конце
службы в Афганистане чувство неуверенности в том, найдешь ли свое
место в мирной жизни, принесут ли какую-нибудь пользу здесь навыки, полученные на войне. Во-вторых, поскольку в «в армии за тебя все
решали командиры, а ты должен был только четко исполнять приказы»
(исп. А.Л.), то теперь молодые люди испытывают определенные трудности, вызванные необходимостью самим принимать решения о своем
ближайшем будущем. Наконец, в-третьих, как субъективно очень непростой воспринимается служившими в Афганистане процесс перехода от армейской иерархии подчинения к относительному равенству
людей в гражданской жизни (об этом говорил, в частности, исп. Г.Б.).
К объективным причинам психологического дискомфорта обследованных следует отнести еще имеющее место в нашем обществе социальную несправедливость, расхождение слова и дела у некоторых руководителей, с которыми приходится сталкиваться «афганцам», бездушное отношение бюрократов к их нуждам. Играет определенную роль,
причем далеко не всегда положительную, и отношение к участникам
войны в Афганистане и афганской проблеме в целом средств массовой
информации и рядовых людей. Рассмотрим эти факты подробнее.
Как свидетельствуют протоколы, молодые люди привыкли во время службы: а) к социальному равенству, т.е. к тому, что в боевой обстановке солдаты и командиры находятся практически в одинаковых
условиях; б) что люди в основном говорят друг другу правду, высказывают то, что думают, и держат данное слово; в) к коллективизму,
чувству товарищества и взаимовыручке; г) к ответственному отношению к своему делу, иначе в результате безалаберности одного могут погибнуть многие; д) что если человек плохой (лживый, ленивый
или трусливый), то это вскоре проявляется. Вернувшись на родину и
обнаружив, что « все здесь не так», большинство обследованных почувствовали глубокое неудовлетворение жизнью, а некоторые — раздражение здешними порядками. Исп. В.Л. рассказывает: «Пришел из
армии — меня все бесило здесь, я себе места не находил...Тут много
всего, несправедливостей всяких, поэтому не знаешь, как себя повести, прямо хочется рвать и метать».
То, что «афганцы» обостренно реагируют на различного рода социальную несправедливость — общеизвестный факт. Но обычно они
защищают не свои личные права. По словам опрошенных, им неудобно просить что-то для себя. По этой причине они только в случае крайней необходимости (как правило, при необходимости получить жилье) пользуются удостоверением, дающим право на льготы.
Вообще характерной чертой служивших в Афганистане, с которыми
мне пришлось беседовать, является совестливость. Их вмешательство в конфликты, особенно в первое время после возвращения после
возвращения, отстаивание прав других людей обусловлено не только
«обнаженностью нервов» и болезненной реакцией на социальные аномалии. Существенную роль в этом играет их более активная гражданская позиция, чем у большинства их сверстников и людей старшего
поколения. Лейтенант А.С. рассказывает: «После Афганистана на людей другими глазами смотришь, всегда такое чувство, ну, заступиться
там, вмешаться — оно сразу проявляется. И чем больше ты вмешиваешься, тем больше ты с несправедливостью сталкиваешься в нашей
жизни. Раньше такого не было, вот в стороне стоишь, что-то там случилось, ты про него ничего не знаешь — и пошел. Сейчас туда влез,
защищаешь товарища там какого-то, смотришь, а он потом тебя же и
облил. Постоянно вот такие накопления бывают».
По признанию обследуемых борьба за справедливость приносит
им больше неприятностей и разочарований, чем радостей и удач. Тем
не менее результаты данного исследования не дают никаких оснований для подтверждения бытующего у некоторой части населения
мнения об «афганцах» как скандалистах, которые просто любят «качать права». Против такого мнения говорит хотя бы тот факт, что не
обнаружено статистически значимых различий между показателями
вербальной агрессии экспериментальной и контрольной групп. В
частности, применение одного из критериев непараметрической ста-
тистики — биноминального — позволяет утверждать (с вероятностью
ошибки р<0,01), что ответы на вопрос № 74 опросника Басса-Дарки
свидетельствуют о том, что «афганцы», как и испытуемые контрольной группы, предпочитают скрывать свое отрицательное отношение
к человеку, а не высказывать его тому прямо в лицо. За очень редким
исключением, не применяются участниками войны в Афганистане и
физические методы при разрешении конфликтов. Такой вывод можно сделать, во-первых, на основании характера их ответов на вопросы
опросника, а также отсутствия значимых различий между показателями физической агрессии экспериментальной и контрольной групп.
Во-вторых, они сами высказывают отрицательное отношение к дракам в течение второго и третьего этапов эксперимента. Исп. Н.В.:
«В Афганистане мог повысить голос, в раздражении даже ударить, а
дома все пропадает: здесь другая обстановка, мысли, планы.»
Участвовашие в экспериментах «афганцы» говорили, что при
вхождении в производственный коллектив они не испытывали какихто особых сложностей в общении с коллегами по работе. Некоторые
из них вообще из скромности умалчивали о том, что служили в Афганистане. Другие говорили, что отношение к служившим в Афганистане у людей в основном доброжелательное и даже уважительное.
Исключение составляют некоторые бюрократы, которые в ответ на
вполне законную просьбу участника войны о предоставлении жилья
или внеочередной установке телефона (особенно необходимого имеющим ранения) иногда отвечают: «Я тебя в Афганистан не посылал
и делать ничего не обязан». Другим исключением являются люди, переносящие свое отрицательное отношение к участию нашей страны в
афганских событиях на конкретных участников (как-будто каждый из
них сам принимал решение — воевать ему или нет). Но такое отношение — исключение, а не правило.
В советских средствах массовой информации также преобладает положительный тон сообщений о прошедших службу в Афганистане. Однако, как это ни парадоксально, эти сообщения играют и отрицательную роль: выделяя участников войны в Афганистане в особую группу
героев, «передовой отряд нашего общества», публикации в прессе как
бы отделяют их от других людей, мешают почувствовать себя в гражданской жизни такими же, как все. Это осознают сами бывшие военнослужащие: «Сейчас вот шумиха в прессе нехорошая идет, мне она не
нравится: «афганцы», «афганцы» — здоровая сила нашего общества.
Это мне кажется ... как бы это назвать? Конкретно обозначить место на карте, чтобы тому же руководителю показать, что вот «афганец»
пришел, что он уже как бы заклеймленный. Они в каждом «афганце»
теперь будут видеть какого-то борца, понимаете? Какого-то человека,
который может им в чем-то навредить. Понимаете, вот какое-то негативное отношение уже» (исп. С.К.). Следовательно, несмотря на благие
намерения, пресса, радио, телевидение вносят свой вклад в замедление
процесса адаптации бывших воинов, в некоторой степени препятствуя
их ассимиляции среди остальных граждан государства.
Обобщение результатов проведенного исследования приводит к
неутешительному выводу: многие из обследованных весьма неуютно
чувствуют себя «на гражданке». В частности, исп. А.Л. говорит: «После Афганистана трудно найти свое место в нашей жизни... Хотя там
были и трудности, и пули свистели, радость какая-то была, что отдаешь себя. А здесь такое ощущение... что-то такое ненастоящее, с жирком что-то такое, тоскливость какая-то». Отсюда у большинства испытуемых разочарование, обида на людей, неверие в их правдивость и
как следствие — желание вернуться в Афганистан. Исп.В.О.: «Посмотрел за эти полтора года, что здесь творится, и опять туда захотел — где
чистота. И сейчас иной раз хочется». Ощущение своей ненужности
здесь преследует исп.В.Е.: «Там ты как-то знаешь, что кому-то нужен
будешь: ребятам своим,даже ребятишкам афганским и то. А тут, я не
знаю, тут как-то меньше на тебя внимания обращают. Я полгода здесь
побыл и мне как-то сразу надоело, подумал: зачем я пришел оттуда?»
На вопрос: «Не было ли у вас желания вернуться в Афганистан?»
26 человек из 32 ответили утвердительно:»было» или «было и есть
сейчас». Использование биноминального критерия позволяет утверждать (р<0,001), что большинству «афганцев» присуще стремление вернуться туда, где они проходили военную службу. Вот какие
объяснения даются этому факту: «Там мы все друг друга понимали,
любили, а здесь этого нет»; «Не мог спокойно переносить это: здесь
много слов и мало дела, а там сказал — значит сделал»; «Там не было
проблем, а тут куча сразу навалилась — жилье, детский сад, работа»,
и т.п. Но наряду с мотивами бегства от действительности, а также естественного для молодого человека желания проверить себя у многих
проявляется благородное стремление облегчить участь солдат, находящихся в Афганистане: «Там молодые ребята, необученные, а у меня
навыки, боевой опыт — жертв будет меньше».
Из семи шкал опросника Басса-Дарки единственная, по которой
обнаружены значимые различия (даже очень значимые — р<0,001)
между показателями испытуемых экспериментальной и контрольной
групп,- это шкала «Обида». Применение t-критерия Стьюдента позволяет утверждать, что у «афганцев» среднее значение этого показателя существенно превышает среднеарифметическую испытуемых
контрольной группы (особенно высок этот показатель у воевавших
«афганцев», однако значимых различий между воевавшими и не при-
нимавшими непосредственного участия в боевых операциях не выявлено). Если сказать об этом факте самим обследуемым, то, возможно,
некоторые из них будут его отрицать. И это неудивительно: чувство
обиды на людей далеко не всегда осознается субъектом. Но заглянем
в протоколы, многие из которых прямо указывают на наличие обиды:
«Вот когда пришли сюда, мы между небом и землей оказались, понимаете, мы никому не нужные люди (исп. К.С.). Или еще один протокол: «Здесь стену равнодушия встречаешь, никто из начальства не
примет тебя как человека» (исп. А.Ш.).
Ответы на вопрос № 59 опросника показывают, что афганцы не верят в то, что большинство людей говорят правду. Статистическая обработка ответов с применением биноминального критерия позволяет утверждать это с вероятностью ошибки р<0,01. В то же время про
испытуемых контрольной группы такого сказать нельзя: различие
между количеством испытуемых, которые верят и не верят в правдивость людей, ока случайным, статистически недостоверным. Утверждение относительно «афганцев» подтверждается и их собственными
высказываниями,например: «Я уже не верю людям почти, у меня пропадает... это очень страшно, я понимаю, страшно так людей терять»
(исп. К.С.). Отвечая на вопрос о том, когда у них пропала вера в правдивость людей, обследуемые говорили, как правило, что после демобилизации. В Афганистане такого мнения не было, там в основном
доверяли товарищам и командирам.
Итак, исследование выявило расхождение ожиданий служивших в
Афганистане с реальными условиями мирной жизни, разочарование,
не до конца осознаваемую обиду на людей, неверие в их правдивость,
желание вернуться в Афганистан. Следовательно, помимо тех физических и моральных тягот, которые выпали на долю молодых людей
во время военной службы, на родине у них возникает комплекс психологических проблем. Совокупность этих проблем отчасти напоминает
«вьетнамский синдром», описанию и изучению которого уделено так
много места в американской научной литературе 70-80 -х годов (см.,
например, [4, 6]). Как это ни горько признавать, приведенные выше
факты свидетельствуют о глубоком личностном конфликте «афганцев», в конечном счете — о временной социальной дезадаптации.
Психологическая реабилитация участников войны в Афганистане,
конкретная помощь в разрешении возникающих у них психологических проблем — первоочередная задача психологической науки и психологов. Эта задача приобретает общегосударственный характер, если
принять во внимание внушительное число «афганцев», а также то, что
они по своим моральным качествам, безусловно, составляют одну из
лучших частей советской молодежи. Естественно, что общество заин-
тересовано в их скорейшей психологической реабилитации, адаптации и активном включении в процесс перестройки.
Некоторые основания для утверждения о высоких моральных качествах большинства обследованных бывших воинов имеются и в
протоколах проведенных экспериментов. Кратко перечислю лишь несколько положительных черт их характера и мировоззрения.
1. Они горячо любят Родину. Участие в борьбе за независимость
другого народа способствовало укреплению и осознанию этого чувства. Исп. В. Л. так отвечает на вопрос, почувствовал ли он какие-то
изменения в своем характере после Афганистана: «Как-то повзрослел, даже слишком. Раньше даже толком не знал, что такое родина,
например. А вот там послужил — я уже место родное прямо не знаю,
как я его люблю, не уеду никуда. А вот те, кто не служил там, даже
не поймут, что такое любовь к родителям, что такое дом для них, они
даже не задумываются над многими проблемами. Там как-то все более
ясно, конкретно, трезво видишь».
2. «Афганцы» уважают родителей, острее чувствуют долг перед
ними, чем их сверстники. На это указывают, в частности, ответы на вопрос № 32 опросника: если большинство участников войны ответили,
что их угнетает то, что они мало делают для своих родителей (р<0,05),
то про испытуемых контрольной группы такого сказать нельзя.
3. После службы они стали иначе относиться к людям: «Лучше
думаешь как-то о людях, защищаешь их» (исп. О.Р.); «Появилось
желание помочь людям, до Афганистана об этом как-то не думал»
(исп. И.С.). Как это ни парадоксально, положительное отношение к
людям у «афганцев» вполне уживается с полуосознанной обидой на
них. Причина парадокса здесь, по-видимому, в разной степени обобщенности желания помочь людям, как-то защитить их от несправедливости и чувства обиды. Стремление помогать людям — это убеждение, жизненное кредо, распространяемое на многих (вспомним хотя
бы приведенное выше высказывание А.С. о защите на улице постороннего человека). Обиду же наносят конкретные люди, например,
бюрократы. Другими словами, положительное отношение к людям
следует рассматривать как нравственное убеждение, черту характера
«афганцев». В то же время чувство обиды более конкретно, и хочется
верить, что оно является преходящим психологическим состоянием.
4. «Афганцев» отличает повышенное чувство ответственности. Наличие ответственности за порученное дело отмечают не только они
сами, но и работающие с ними люди. Эта черта характера, в основном,
сформировалась в чрезвычайных условиях войны. В ее основе осознание того, что от твоей небрежности, безответственного отношения к
делу могут пострадать товарищи или вовсе незнакомые тебе люди.
5. Они не пасуют перед трудностями. Перенесенные лишения
закалили их характер, вселили веру в то, что все препятствия можно преодолеть: «Я знаю, что с любыми трудностями можно справиться. После пребывания там я убедился, что человек выдержит
все» (исп. А.З.).
Таков самый первый предварительный эскиз психологического
портрета участников войны в Афганистане.
Изучение процесса понимания предполагает
проведение исследования углубленного и развернутого качественного
анализа указанного психологического феномена. Однако при большом
числе испытуемых качественный анализ весьма эффективно может
быть дополнен количественным. Последний способен указать на наличие таких лежащих в основе формирования понимания закономерностей, которые трудно уловить при качественной обработке протокола.
Так количественные результаты понимания первой конфликтной
ситуации дают основание для заключения о различии ценностносмысловых позиций понимающих субъектов двух групп, выражающих их отношение к бесчинствам, творимым Ф. На пассивно-декларативном уровне осуждения поведения Ф. позиции всех совпадают.
Различия проявляются на активно-действенном уровне. Суть активно-действенного уровня понимания конфликтной ситуации состоит в
том, что испытуемый по собственной инициативе, без малейшего побуждающего толчка со стороны экспериментатора анализирует, какие
конкретные меры он предпринял бы для сопротивления злу. Тенденция к такому уровню понимания ситуации насилия явно более свойственна «афганцам». Приведенные выше два вывода о совпадении и
несовпадении позиций испытуемых на разных уровнях понимания
конфликта между Ф и матросами следуют из ответов на вопросы. Вопервых, отвечая на оценочный вопрос об отношении к поведению Ф,
все 67 испытуемых высказали негативное суждение о поступках Ф.
Во-вторых, только один «афганец» утвердительно ответил на вопрос:
«Если бы вы оказались членом команды этого парохода, вы вели бы
себя так же, как остальные — не сопротивлялись Ф?». В то же время в
контрольной группе 12 чел. сказали, что не стали бы сопротивляться
Ф. 10 «афганцев» и 10 испытуемых из контрольной группы высказались за безоговорочное применение физической силы по отношению
к Ф. Остальные предлагали сначала попытаться использовать меры
убеждения, морального воздействия на Ф и, только если последние не
помогут, прибегнуть к силе.
Аналогично проявились ценностно-смысловые позиции понимающих субъектов в ответах на вопрос об оценке действия Т и как повел
бы себя сам испытуемый на месте Т. Из 32 чел. контрольной группы
12 сказали, что пока Ф их не задел, они повели бы себя так же, как Т.,
т.е. не стали бы вмешиваться в бесчинства Ф. Из 35 «афганцев» так
ответили 5 чел. (четверо из них не принимали участия в боях). Интересно, что эти 17 испытуемых осознают расхождение своей позиции с
общечеловеческими моральными нормами и прямо говорят об этом.
У них наблюдается явное расхождение между пониманием и действием: человек знает, как следует поступать в ситуациях насилия, у него
сформирована соответствующая норма, но она становится регулятором его поведения.
Вторая конфликтная ситуация при рассмотрении ее через призму
моральных норм нашего общества как бы распадается на две части.
Сначала Т, вызвав Ф на драку, заступается за друга и защищает свою
честь и достоинство. Во второй части предлагаемого текста описывается, как после того, как Ф попытался применить нож, Т жестоко избил поверженного противника и получил от этого удовольствие.
Первую половину ситуации физического насилия испытуемые
обеих групп понимают одинаково: они одобряют поведение Т, считая, что в сложившихся обстоятельствах он не мог поступить иначе.
Основой понимания, образцом, под который подводятся действия Т,
является «борьба за справедливость». Соответственно испытуемые
утверждают, что, оказавшись на месте Т и обладая его физическими
возможностями, поступили бы так же, т.е. проучили Ф. Расхождения в понимании ситуации, оценке действий Т возникают при чтении второй части. И в экспериментальной, и в контрольной группах
значительное число испытуемых сказали, что оправдывают действия
Т (явно жестокие. — В.З.) и сами в подобной ситуации поступили
бы сходным образом. В контрольной группе так ответили 12 чел., а
в группе «афганцев» — 18 (12 из них воевали). Статистический анализ соотношения числа ответивших «да» и «нет» в обеих группах не
выявил значимых различий. Следовательно, ни про одну из групп нельзя утверждать, что среди ее членов преобладает тенденция к оправданию или осуждению жестоких действий Т.
Если проанализировать психологические причины оправдания
поведения Т, то нетрудно обнаружить, что у испытуемых двух групп
они принципиально различны. Для «афганцев» решающим фактором
в оправдании Т выступает угроза его жизни: Ф применил в драке оружие — нож. Например, В.В., характеризующийся крайне низким значением индекса агрессивных реакций, говорит: «Может быть, я поступил бы так же, потому что он угрожал ножом его жизни». Для участников войны в Афганистане смерть — не абстрактное понятие, они
не раз смотрели ей в лицо. Их ответы основаны на убеждении: при-
менению оружия следует противопоставить быстрые, решительные и
жесткие контрмеры. Решающий вклад в формирование этого убеждения внес прошлый боевой опыт обследуемых, влияние же агрессивных черт личности если и есть, то весьма незначительное. Последнее
следует из того, что у «афганцев», оправдывающих жестокий способ
обращения Т с противником, средние значения показателей агрессивных и враждебных реакций статистически достоверно не превышают
значения «афганцев», осуждающих действия Т. Другими словами,
субъекты, оправдывающие жестокость Т, не являются более агрессивными, чем осуждающие его.
Иначе обстоит дело в контрольной группе. Испытуемые, говорившие, что сами поступили бы так, как Т, обычно объясняли это тем, что
в азарте драки не смогли бы остановиться, сдержать в себе долго накапливавшееся раздражение против Ф. Их высказывания подтверждаются сравнительным анализом показателей агрессии. Применение vкритерия Уилкоксона, Манна и Уитни позволяет заключить, что у 12
человек, оправдывающих жестокость Т, средняя величина непрямой
агрессии выше аналогичной величины 20 испытуемых, осуждающих
действия Т в конце драки ( р<0,01). Вместе с тем по параметру прямой
агрессии различий между ними не обнаружено. Эти результаты позволяют предположить, что на положительной оценке насильственных
действий героя текста сказываются такие особенности понимающего
субъекта, как раздражительность и косвенная агрессивность.
Психологический анализ понимания третьей конфликтной ситуации не выявил существенных различий между испытуемыми экспериментальной и контрольной групп. В частности, подавляющее большинство из них позитивно оценили реакцию Т на насилие Ф по отношению к Д. Испытуемые говорили, что и сами, увидев издевательство
над другом, тоже вышвырнули бы Ф за дверь. Основой понимания,
социальным образцом, под который подводились понимаемые события, в этом случае явилось «наказание негодяя».
По ответам на вопросы к заключительной конфликтной ситуации
видно, что во время чтения последней части текста число испытуемых, осуждающих поступки Т, резко возрастет. Например, в группе
«афганцев», уже не 18, а только 6 чел. сказали, что стали бы действовать подобным образом ( четверо из них — упоминаемые ранее субъекты с высокой агрессивностью, а двое других считали, что именно
таким должно быть справедливое наказание за издевательство над
людьми). Ключом к пониманию четвертой конфликтной ситуации
является ответ на вопрос: за что матросы возненавидели Т? В тексте
есть прямой ответ на него: «Им было унизительно сознавать, что они
долгое время терпеливо сносили выходки ничтожества, с которого
за десять минут сумел сбить спесь человек, доставивший многим из
них лишь до плеча и за два рейса ни разу не повысивший голоса» [3,
с. 146]. Часть испытуемых ограничилась данным ответом, продемонстрировав тем самым поверхностное, констатирующее понимание сути
конфликта между Т и членами команды. Констатирующее понимание возникало у «афганцев», проявивших безразличие к Ф — жертве
насилия, не увидевших в нем униженного и оскорбленного человека.
Отвечая на соответствующие вопросы, они говорили, что у них 1)
нет ни презрения, ни сочувствия к Ф или 2) есть чувство презрения к
нему, но нет сочувствия, поскольку «он был и остается негодяем».
Другие испытуемые основательнее проанализировали основные
отношения конфликтной ситуации и потому глубже поняли ее. Глубокое понимание ситуации возникает в том случае, если понимающий
субъект ясно осознает, что Т унижает другого человека не только потому, что хочет наказать его за бесчеловечное обращение с матросами,
а заодно показать последним, какому трусу и ничтожеству они подчинялись. Главный побудительный мотив поведения Т — в его садистских наклонностях и низменном желании получить удовольствие от
морального уничтожения негодяя. Осознав это, уже нетрудно понять,
что матросы возненавидели Т за жестокое обращение с хотя и плохим,
но все-таки человеком. Осуществление приведенной выше цепочки
умозаключений представляет собой процесс формирования понимающим субъектом основного смысла событий. Выявление испытуемым
этого смысла означает глубокое, т.е. не констатирующее, а интерпретирующее понимание ситуации насилия. Выявили основной смысл,
глубоко поняли суть конфликта между Т и командой «афганцы», сказавшие, что положение, в котором оказался Ф, вызывает у них теперь
не презрение, а сочувствие: «Чего его уже презирать-то? Даже жалко
как-то» (исп. И.К.).
Таким образом, результаты экспериментов позволяют выдвинуть
гипотезу: одним из ключевых моментов понимания ситуации насилия
субъектом-наблюдателем оказываются его сочувствие, эмпатия к жертве; в частности, эмпатия помогает адекватно оценить побудительные
мотивы и психологические особенности личности человека, совершающего акт насилия. Разумеется, эта гипотеза нуждается в дополнительном экспериментальном изучении и теоретическом обосновании.
Завершая психологическое исследование понимания ситуаций
насилия и унижения человеческого достоинства, обратимся к характеристике тех выводов, которые делают «афганцы», ознакомившись
с предложенными ситуациями, к анализу их заключений о смысле
происходящего. Констатирующее и интерпретирующее понимание
понимание четвертой конфликтной ситуации решающим образом
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]