Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Понимание в мышлении, общении, человеческом бытии
.pdf
преодолевать трудности, что заглянули смерти в глаза и вернулись домой живыми. Кроме того, статистический анализ результатов ответов
на вопрос № 21, 67 опросника Басса-Дарки не дает оснований для выводов о том, что большинство «афганцев» огорчает их судьба и они часто думают, что жили неправильно. Люди, высказывающие приведенное
выше мнение, хорошо относясь к «афганцам», тем не менее проецируют на них свои представления об афганской войне. У них неадекватная
психологическая модель партнера, и это также становится причиной
коммуникативных неудач, непонимания участников войны.
гласит: для понимания друг
друга партнеры должны исходить из одних и тех же постулатов общения [14] и соотносить предмет обсуждения с одинаковыми социальными образцами, нормами поведения. Это условие должно соблюдаться и в ситуациях общения «афганцев» с невоевавшими людьми.
Однако анализ ценностно-нормативных представлений разных групп
населения, связанных с афганской проблемой, обнаруживает значительные различия в суждениях о недавно закончившейся войне и ее
участниках. За девять лет войны и после нее в общественном сознании сформировалось немало стереотипов. Одни из них возникли в результате неоднократно повторяемых разными людьми элементарных
логических ошибок, таких, как неумение вычленить политические
аспекты войны (кто и зачем принимал решение об отправке наших
солдат на чужую землю, за что, ради каких целей они там воевали и
т.п.) и отделить их от психологических (как вели себя ребята в экстремальных условиях, каких моральных и физических усилий стоило им
выполнение воинского долга, какими они вернулись домой — ожесточенными или, наоборот, человечными и добрыми). В основе других
стереотипов — искажения о нравственности, происшедшие в общественном сознании за последние десятилетия. Кратко рассмотрю те
стереотипы, оценочные суждения (преимущественно негативного характера), которые представляют наибольший интерес в плане изучения причин непонимания «афганцев» в коммуникативных ситуациях.
Во время обсуждения афганской проблемы некоторые «эксперты»
говорили об «афганцах» следующее: «Я вполне допускаю, что они неплохие ребята, но не надо делать из них героев. За что они воевали? Не
известно, ради какой цели». В психологическом основании этого суждения помимо уже упомянутого смещения политических и субъективных человеческих аспектов войны можно выделить еще один момент —
стереотипное представление о герое как человеке, который совершает
подвиг, защищая Родину. Логика моих оппонентов очень проста: участие наших войск в афганской нельзя считать непосредственной защитой южных рубежей СССР, следовательно, «афганцы» не могут быть
героями. Мои собеседники не смогли избавиться от усвоенного с детства однобокого шаблонного представления о героизме как личном
мужестве, обязательно направленном на «совершение выдающихся
по своему общественному значению действий, отвечающих интересам
народных масс» [9, c. 298]. Однако, по моему мнению, героизм — категория прежде всего нравственная. Она характеризует отношение человека не столько к абстрактным «интересам народных масс», сколько к
конкретным людям. С точки зрения общечеловеческих ценностей героем следует назвать человека, рискующего своей жизнью ради спасения
других людей. С этой точки зрения разве не являются героями вертолетчики, сажавшие свои машины под обстрелом противника, чтобы забрать разведчиков, попавших в засаду? Или один из моих испытуемых,
пулеметчик И.К., который сам был ранен, потерял много крови, но вытащил из опасной зоны потерявшего сознание товарища? А ведь таких
случаев история афганской войны насчитывает немало.
Мнение «не надо из «афганцев» делать героев» нередко высказывается в ситуациях обсуждения их прав на льготы — прав, декларированных сверху, но зачастую плохо реализуемых или вообще игнорируемых на местах. Участники афганской войны помимо объективных
трудностей (дефицит жилья и других материальных благ) вынуждены иногда добиваться того, что им и так положено в соответствии с
постановлениями правительства, поскольку еще есть люди, сомневающиеся в справедливости и необходимости предоставления им льгот.
Чаще всего такого мнения придерживаются бюрократы, от которых
зависит выполнение постановлений правительства (исп. И.Т.: «На
заводе мне один начальник на просьбу о квартире ответил: «Хорошо
еще, что живой вернулся. Да ты вообще должен пример показывать,
в землянке жить». И я подумал: может быть, я и правда должен пример показывать?»), а также люди, чьи права ущемляются в случае
удовлетворения просьбы «афганца» (ветеран Великой Отечественной
войны: «Я сражался за Родину, а теперь десять лет не могу квартиру
получить. А их — в льготную очередь! За что их на руках носить, почему им сразу все преподносится на блюдечке?»).
Одной из психологических причин формирования у определенных
групп населения подобного отношения к правам участников войны в
Афганистане является непонимание того, за что именно эти льготы
установлены правительством. Непонимание обычно основано на незнании тех физических и моральных усилий, которые нашим молодым соотечественникам стоило выполнение воинского долга. Кроме
того, мало кому в полной мере известны и негативные последствия
войны: не говоря уже о ранениях и таких распространенных признаках посттравматического стресса, как нарушение сна, нервно-психи-
ческое напряжение, повышенная раздражительность; многие «афганцы» до сих пор ощущают последействие заболеваний гепатитом,
малярией, брюшным тифом. На мой взгляд, вполне естественно, что
человек, не по своей воле подвергший жизнь опасности и в большей
или меньшей степени утративший здоровье, заслуживает того, чтобы
после возвращения домой жить по-человечески (в частности, пользоваться преимущественным правом на получение жилья).
Еще один стереотип: мнение о высокой агрессивности «афганцев»
высказывали многие «эксперты». Они предпринимали безнадежные попытки понять «афганцев», представить их обобщенный психологический портрет только на основании той роли, которую молодые люди вынуждены были играть во время войны и от клейма которой они якобы
не избавятся в течение всей последующей жизни. Журналист, работающий в одной из центральных газет: «Парень, который убивал, наверняка
когда-нибудь, может быть, в состоянии раздражения или просто эмоционального возбуждения захочет еще раз испытать сладостное ощущение
власти над жизнью другого человека». Между тем в психологии понимания давно известно, что невозможно понять субъекта, анализируя его
поведение исключительно в терминах играемых им в жизни ролей [16].
Понятие «агрессивность человека» имеет несколько значений.
В психологии различают агрессию как следствие фрустрации; инструментальную агрессию — способ достижения значимой цели (например: «Не убьешь — убьют тебя. Инстинкт самосохранения просто
действует» — исп.Р.М.); ситуативную — человек, бросившийся защищать девушку от хулиганов, иногда вынужден действовать агрессивно;
агрессивность как свойство личности, предрасположенность человека
совершать акты физической или вербальной агрессии, направленной
против других людей. Говоря об участниках войны в Афганистане,
обычно имеют в виду последнее. Однако то, что многие «афганцы»
вынуждены были проявлять на войне инструментальную агрессию,
совсем не означает, что это оказало фатальное воздействие на рост их
личностной агрессивности. Проведенное исследование опровергает
мнение, что участники афганской войны агрессивнее их невоевавших
сверстников. По данным опросника Басса-Дарки, числовые показатели агрессивных и враждебных реакций 60 воевавших в Афганистане
статистически значимо не отличаются от показателей 54 курсантов
военного училища и 11 молодых людей, отслуживших в армии на территории нашей страны. Развернутый анализ агрессивности личности
участников афганской войны представлен в статье [2]. Несмотря на
знание результатов исследования, собственные установки и стереотипы часто оказываются для человека более убедительными аргументами, чем научные факты: мне так и не удалось убедить нескольких кан-
дидатов наук и одного доктора наук (не встречавшихся лично с воевавшими в Афганистане) в том, что «афганцы» не агрессивнее нас.
Когда невоевавшие и потому не совершавшие актов агрессии люди
осуждают участников афганской войны за поступки, совершенные
ими в обстоятельствах, которые невозможно было изменить, они,
сами того не сознавая, поступают безнравственно. Ими нарушается
этический принцип, согласно которому сфера действия моральной
оценки не распространяется на так называемые внеморальные действия [6, c. 15]. Под власть моральной оценки не должно попадать
поведение, состоящее из действий, «в которых субъект не имел объективной возможности поступать свободно, быть в полном смысле
слова субъектом своих действий. К последним относятся, например,
действия, совершенные в условиях, когда отсутствовала физическая
возможность поступить в соответствии со своим выбором...» (там же).
Совершенно очевидно, что именно этическая категория «внеморального поведения» является наиболее адекватной в ситуации обсуждения вынужденных действий «афганцев» по отношению к противнику.
Мнения, подобные приведенным выше, свидетельствуют о конвенциональном уровне осознания моральных аспектов афганской
проблемы моими собеседниками. Человек, который достиг в своем
моральном развитии уровня конвенциональной морали, обычно ориентируется на заданные извне (в частности, средствами массовой
информации) нормы и требования [4]. По отношению к участникам
войны в Афганистане у испытуемых контрольной группы явно не
сформировался высший уровень нравственного сознания — уровень
автономной морали, который обеспечивается устойчивой индивидуальной системой принципов, совестью и чувством вины [4]. Не удивительно, что они плохо понимают «афганцев»: в психологических
исследованиях давно обнаружено, что уровень морального развития
субъектов общения является важной детерминантой формирования
взаимопонимания между ними (см., например, [17]).
С сожалением приходится констатировать, что фактором, препятствующим развитию у людей высшего уровня осознания моральных
аспектов афганской проблемы, являются некоторые сообщения печати, радио и телевидения. Например, один из способов направленного
воздействия на сознание читателей газеты — использовать в статье о
воевавших в Афганистане только понятия, соответствующие осмыслению проблемы на уровне конвенциональной морали, и избегать
употребления выражений, которые могли бы навести читающего на
более глубокие размышления, способствовать формированию уровня
автономной морали. Именно так, с моей точки зрения безнравственно, поступил корреспондент «Литературной газеты» С. Киселев, зада-
вая вопрос «афганцу», народному депутату СССР С. Червонопискому. Заданный вопрос был актуален летом 1989 г., вскоре после окончательного вывода наших войск, поэтому благосклонно воспринимался
редакторами многих газет. Журналист спросил: «Присягу мы с вами
принимали практически в одно время: вы — как курсант-десантник,
я — как рядовой связист. В ней говорилось: «Я всегда готов выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических
Республик». Разве ж в Афганистане вы защищали свою Родину? И не
кажется ли вам сегодня, что не по своей воле занимались там тем же,
чем занимаются классические армии наемников?» [11].
Во-первых, вопрос задан в откровенно оскорбительной форме: журналист публично, в центральной газете, оказывающей большое влияние
на формирование общественного мнения, сравнивает участников афганской войны с наемниками. Между тем, как известно, в наших средствах
массовой информации слово «наемник» в подавляющем большинстве
случаев употребляется с негативным оттенком. Не удивительно, что
значение этого слова в общественном сознании уже давно и устойчиво
соответствует значению, приведенному в «Словаре русского языка» с
пометкой «презрительное»: «Наемник — тот, кто продался кому-нибудь,
кто из низких, корыстных побуждений защищает чужие интересы» [7. c.
323]. Из этого определения ясно следует, что наемник — это доброволец,
а, например, некоторые из моих испытуемых узнавали, что направляются в другую страну только в самолете, уже летевшем в Афганистан. И
кроме того, какие личные корыстные побуждения, ради которых стоило
подвергать свою жизнь опасности, можно приписать «афганцам»?
Во-вторых, этот вопрос мне кажется безнравственным потому, что
С. Киселев использует в беседе свое преимущество (службу на территории СССР), и, следовательно, отсутствие прямой ответственности
за последствия войны), полученное случайно, а не за какие-то личные
заслуги. Если мы считаем себя цивилизованными людьми и стремимся утвердить в обществе принципы социальной справедливости, то в
межличностном общении при обсуждении какого-либо вопроса обязаны учитывать объективные обстоятельства, иногда ставящие наших
оппонентов в уязвимое в моральном отношении положение. Поэтому,
по моему мнению, невоевавший и не побывавший на афганской войне
человек не имеет морального права спрашивать ее участников, защищали ли они свою Родину в Афганистане. Вопрос об обоснованности,
необходимости участия наших воинских подразделений в чужой войне можно и нужно задавать тем, кто принимал решение о вводе войск
в Афганистан, — для привлечения их к моральной и юридической ответственности. Но зачем задавать его «афганцам»? Из их ответов мы не
получим нового знания: выбор вариантов ответа довольно ограничен и
давно известен (см., например, точку зрения С. Червонопиского [11]).
Как человек, много общавшийся с участниками афганской войны, я
знаю, что почти каждый бывший воин неоднократно вынужден был отвечать на неприятный для него вопрос, защищал ли он нашу страну в
Афганистане (исп., М.С.: «Смотришь иной раз — такие взгляды, виноватым себя считаешь каким-то.. Да многие и по телевизору говорят: кто
вас туда послал? А у нас приказ был!»). По сути дела, спрашивающий
реально достигает только одно: ставит партнера в неловкое положение.
Наконец, в-третьих, существенным для настоящего и будущего
страны мне представляется не то, как ответят на сформулированный
журналистом вопрос участники войны. Гораздо важнее, как ответим
на него мы — ведь нас намного больше, чем «афганцев» Разве не из-за
нашего безразличия, фактически означавшего молчаливое согласие,
наших братьев и сыновей отправляли на войну, которая теперь признана ошибкой [12]? Степень осознания каждым из нас сопричастности к афганским событиям и личной ответственности за последствия
войны в конечном счете характеризует моральное состояние нашего
общества. Сопричастность как психологическое явление [8] означает
не просто принадлежность человека к некоторой социальной общности, а глубокую личную вовлеченность в ее деятельность и осознание
ответственности за последствия деятельности.
Результаты исследования говорят о том, что сопричастность к афганской трагедии практически отсутствует в нравственном сознании
испытуемых контрольной группы. Когда я спрашивал «экспертов»
о наличии у них чувства вины, то вопрос обычно сначала вызывал
изумление, а иногда и возмущение: «Разве я их посылал погибать,
какое я вообще имею к этому отношение?». Затем следовало категорическое отрицание: «Я ни в чем не виноват, это даже звучит как-то
странно!». Парадоксально (парадоксально потому, что из исследований каузальной атрибуции известно, что люди, которые были участниками действий, имевших социально отрицательные последствия,
обычно склонны преуменьшать свою ответственность и объяснять
свершившееся в безлично-ситуативных терминах [18]), но собственную вину за гибель тысяч наших соотечественников гораздо чаще,
чем невоевавшие люди, ощущают сами участники афганских событий.
Однако далеко не все: из 25 человек из группы II только 9, отвечая на
соответствующий вопрос, высказывались примерно так, как исп. Д.К.:
«Иногда и сейчас возникает такое чувство — может быть, лучше бы я
погиб вместо него». Характерно, что чувство вины за смерть товарищей не дает покоя не только тем, кто принимал участие в боях, ни и
тем, кто не участвовал в боевых рейдах. Кажется парадоксальным, что
некоторые «афганцы» берут на себя ответственность за то, в чем они
не виноваты. Однако эта парадоксальность легко устраняется, если
принять во внимание высокий уровень развития у данных испытуемых морального сознания. В истинности этого положения нетрудно
убедиться, ознакомившись с протоколами экспериментов.
* * *
Основное внимание в статье уделено анализу социальных стереотипов, ме шающих людям, не принимавшим участия в недавно закончившейся войне, по нимать «афганцев» в ситуациях межличностного
общения. Однако в соответст вии с диалогической природой процесса
взаимопонимания необходимо изучить и то, каким образом воевавшие понимают нас или почему не понимают. Первые шаги в направлении исследования этих вопросов уже делаются.
1. Знаков В.В. Основные условия межличностного понимания в совместной
деятельности // Вопросы психологии. 1984. № 1. С. 138—141.
2. Знаков В.В. Понимание воинами-интернационалистами ситуаций насилия и унижения человеческого достоинства // Психологический журнал. 1989. Т. 10. № 4. С. 113—124.
3. Коломинский Я.Л. Социальные эталоны как стабилизирующие факторы
«социальной психики» // Вопросы психологии. 1972. № 1. С. 99—110.
4. Кон И.С. В поисках себя. М.: Политиздат, 1984. С. 296—297.
5. Методы социальной психологии / Под ред. Е.С. Кузьмина. Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1977. С. 61—89.
6. Николаичев Б.О. Осознаваемое и неосознаваемое в нравственном поведении личности. М.: Наука, 1976.
7. Ожегов С.И. Словарь русского языка. М.: Русский язык, 1988.
8. Самсонов Р.М. Сопричастность как психологическая категория // Мате-
риалы IV Всесоюз. съезда Общества психологов. Тбилиси, 1971. С. 204.
9. Советский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1989.
10. Тихомиров О.К., Знаков В.В. Мышление, знание и понимание // Вестник
Московского университета. Серия 14. Психология. 1989. № 2. С. 6—16.
11. Что читают наши парламентарии // Литературная газета. 1989. 12 июня. С. 3.
12. Шеварднадзе Э. А. Ответы на вопросы корреспондента ТАСС // Правда.
1989. 24 марта. С. 6.
13. Buss A. The psychology of aggression. N.Y., 1961.
14. Grice H. Logic and conversation // Sintax and semantics / Ed. by P. Cole and
J.L. Morgan. N.Y., 1975. V. 3. P. 41-58.
15. Kanal P.V. Understanding and charity. Chandagarh, 1981.
16. Rosemann В., Kerres M. Internersonales Wahrnehmen und Verstehen. Bern
u. a., 1986.
17. Stuart R. B. Decentration in the development of children’s concepts of moral
and causal judgements//Journal of Psychology. 1967. V. 111. № 1—2. P. 59—68.
18. Webster M., Sobiezek J., Sobiezek B. Sources of self evaluation: A formal theory
of significant others and social influence. N.Y., 1974.
Опубликовано: Вопросы психологии. 1990. № 4. С. 108—116.
Без малого одиннадцать лет прошло с момента ввода советских войск в
Афга нистан. И чем дальше в прошлое уходит эта война, тем более тяжелый груз моральной ответственности ложит ся на наше психологическое
сообще ство. Ответственности не только за то, что мы ничтожно мало делаем для психологической реабилитации ветера нов, но и за то, что как
специалисты не знаем целого поколения молодых людей, вернувшихся
с войны,— «афган цев». Разумеется, каждый из нас име ет какие-то знания на уровне обыден ного сознания. Однако сегодня ни один советский
психолог не сможет с научной определенностью и полнотой ответить на
вопрос: «Как повлияла воина на психику ее участников, чем структура
личности «афганцев» отлича ется (если это действительно так) от психологических особенностей личности их невоевавших сверстников?»
Прежде чем изучать психологию участников войны в Афганистане, необ ходимо понять, что их объединяет: по чему, когда мы слышим
слово «афган цы», в нашем сознании возникает представление о социальной группе, обладающей отчетливо выраженными признаками (в
отличие от упомина ния о бывших моряках или, например, молодых
людях, служивших в армии на территории ГДР)? Можно назвать
по крайней мере, три причины наличия в общественном сознании
представле ния об участниках войны в Афганистане именно как о
группе людей, имеющих нечто общее.
Во-первых, жизненный опыт «афган цев» — уникальный и резко
отличаю щийся от опыта невоевавших людей. Воспоминания, общее
прошлое, неведо мое родным и знакомым, сближает участников войны, заставляет их тя нуться друг к другу. Это проявляется, в частности, в том, что они стано вятся членами таких объединений, как «Союз
ветеранов Афганистана». Во-вторых, отрицательные психологические
последствия длительного пребывания в экстремальных условиях вой-
ны — пост травматический стресс. Это «невидимые миру слезы»: многие (но не все) «афганцы» после возвращения домой столкнулись с
тем, чего не довелось испытать большинству из нас (ноч ные кошмары
с воспоминаниями о боях, повышенная тревожность, беспри чинная
раздражительность, чувство страха и т. д.). В-третьих, особое отношение общества к участникам вой ны, включающее практически весь
спектр человеческих эмоций, мнений, убеждений. Некоторые люди
жалеют двадцатилетних ветеранов («они жерт вы войны»), другие
относятся к ним с настороженностью, третьи откровенно опасаются
(«они убийцы»), четвертые считают героями, достойными не только
уважения, но и преклонения. Такое отношение окружающих способствует тому, что некоторые «афганцы» и сами чувствуют свою особость, непохо жесть на остальных граждан страны. Естественно, что
это затрудняет про цесс послевоенной адаптации.
В психологии давно известно, что недостаток объективных знаний
о ка кой-либо социальной группе является одной из главных предпосылок по рождения в массовом сознании сте реотипов о психологическом своеобра зии личности членов этой группы [9]. И как показывают
многочисленные сообщения печати, радио и телевиде ния, а также единичные психологи ческие исследования [1, 2], за про шедшие одиннадцать лет в обществен ном сознании накопилось немало сте реотипов
о качествах личности участ ников войны в Афганистане. К ним относятся широко распространенные мнения об обостренном чувстве
со циальной справедливости, присущем «афганцам»; их повышенной
конфликтности и раздражительности; о «черно-белом» мышлении,
проявляющемся в чрезмерной прямолинейности некото рых их поступков; об «афганском боевом братстве» и т.п. Приведен ные мнения
вполне соответствуют при знакам стереотипов, обычно описываемым
в научной литературе: в них фиксируется устойчивый, упрощенный,
схематизированный образ группы лю дей, обладающий явно выраженной пристрастностью, эмоционально-оце ночной поляризацией.
Предметом анализа в статье являют ся индивидуальные формы
стереоти пов понимания личности участников воины в Афганистане
невоевавшими людьми, социальные стереотипы в работе не рассматриваются. Научное исследование последних предполагает получение
ответов на два вопроса, которые не ставились в работе: 1) ка кие функции выполняют стереотипы в группе и 2) как осуществляется их принятие или отвержение группой [12, с. 145].
Стереотипы играют важную роль в процессах межличностного понимания [9, 10]. Допустим, у человека сфор мировалось стерео типное
представле ние о психологическом своеобразии лич ности и поведения
членов определен ной группы. До момента актуализации такое обоб-
щенное представление является «вещью в себе» — эле ментом структуры личностного знания, никак не затрагивающим интересы других
людей. Однако в ситуациях об щения субъекта с представителями
группы попытки интерпретировать их поступки и черты характера,
опираясь прежде всего на сложившийся стерео тип, порождают в его
сознании стерео типы понимания. Стереотипное пони мание одним из
партнеров другого определяет специфику оце ночных суждений субъекта о другом человеке, оказывая тем са мым существенное влияние на
формирование взаимопонимания между ними.
При анализе стереотипов как компонентов взаимопонимания в общении необходимо учитывать и отрицатель ные, и положительные психологические последствия стереотипизации. С одной стороны, выводимая из стереотипа схе ма суждений о другом человеке нередко действует как предубеждение [9]. Неудивительно, что понимание партне ра
но общению, основанное на пред убеждении, чаще всего оказывается
неадекватным. В частности, именно таким обычно бывает результат
«при ложения» стереотипов к пониманию ин дивидуальных особенностей личности «афганцев» [2]. С другой стороны, сте реотипы облегчают
понимание, напримep чем больше стереотипов в тексте, тем легче он
понимается [13]. Несмот ря на упрощение и схематизацию. стереотипы
выполняют необходимую и полезную функцию в психологиче ской регуляции процессов межличност ного понимания. Это оказывается возможным потому, что в стереотипе объем истинных знаний нередко превышает объем ложных [6]. Для че ловека, задача которого понять и описать личность другого человека, система образов и понятий, образующих психологическую структуру стерео типа, является тем эталоном,
стандар том, с которым сравнивается объект понимания [10, с. 55]. Категориальная сетка, характеризующая группового обобщенного субъекта, позволяет понимающему «редуцировать неопределен ность своего
суждения» [9, с. 299]. Пос леднее оказывается особенно важным в условиях дефицита информации, в частности явного недостатка объективных знаний о свойствах личности участников войны в Афганистане.
Таким образом, стереотипы понима ния, во-первых, регулируют
процессы общения: если у невоевавшего чело века и ветерана сходные
представле ния о чертах личности «афганцев», то это способствует
возникновению взаи мопонимания между ними. Во-вторых, стереотип
представляет собой способ структурирования опыта понимающего
субъекта, способ организации знаний, используемых для понимания
другого человека.
статьи — выявить возможные источники теоретического анализа сте реотипов понимания черт личности «афганцев» и описать
первые резуль таты экспериментального исследования.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]