Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Понимание в мышлении, общении, человеческом бытии
.pdf
когда произносимая одним из партнеров неистина является правдой,
а не ложью. Я имею в виду различные формы иносказания (аллегорию,
иронию, шутку и т.п.), т.е. слова и выражения, обретающие в контексте
речи смысл, противоположный их буквальному значению. Например, в
драме Шекспира «Юлий Цезарь» Антоний, обращаясь к горожанам, неоднократно называет Брута, Кассия и других убийц Цезаря почтенными
людьми. Называя их так, Антоний приводит одно за другим свидетельства неблагодарности и предательства «почтенных людей». В конце концов горожане правильно понимают смысл речи Антония и обращают свой
гнев на убийц Цезаря. Называя последних почтенными людьми, Антоний
не лгал: произнося вслух противоположное тому, что подразумевал, он
хотел, чтобы слушатели поняли смысл, а не значение сказанного.
В человеческом общении иронию, метафору, шутку и т.п. нельзя
считать ложью: это правдивое описание действительности, не имеющее
целью фальсифицировать истину. Цель такого описания — раскрыть
особенности объекта, а не увести от него в сторону. В частности, нелепо было бы буквально воспринимать известное пушкинское присловье:
«Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок». Сказка не является ложью потому, что сказочник никогда не скрывает, что рассказывает не о реальном мире, а о выдуманном. И потому даже дети понимают,
что любая сказка — правда, а не ложь. Однако сказка это правда особого
рода: она характеризует истинность знаний рассказчика и слушателя,
относящихся не к реальному миру, а к существующей в их сознании
модели мира. В рамках такой модели описания русалок, сидящих на
ветвях, братца Иванушки, превращающегося в козленочка, и т.п. оказываются вполне правдивыми, т.е. не противоречащими представлению
человека о закономерностях функционирования вымышленного мира.
Вместе с тем и слушающий, и рассказывающий сказку знают, что придуманный мир не во всем соответствует действительности.
Таким образом, так же как при научной квалификации неправды, в
процессе психологического анализа лжи следует различать референтные и концептные аспекты лживого сообщения: отношение сказанного (или показанного) к действительности и к особенностям ее отражения в психике субъектов общения.
В научной литературе обсуждаются как личностные, так и ситуативные (field-deceptive context [22]) детерминанты порождения лжи
в коммуникативных системах. Психологические исследования показывают, что чаще лгут субъекты с малой устойчивостью к стрессу,
повышенной тревожностью, невротичностью, а также склонные к совершению антисоциальных поступков [16]. Кроме того, у экстерналов
наблюдается более выраженная тенденция лгать в различных ситуациях, чем у интерналов [20]. Академические и клинические исследо-
вания не обнаружили связи между оценками по шкалам лжи личностных опросников и уровнем интеллекта и образования испытуемых.
Интересно, что способность успешно лгать другим совершенно не
связана с умением определять, когда лгут тебе [15].
Наряду с личностными особенностями субъектов общения существенную роль в порождении и понимании лжи играют ситуативные факторы. Важным параметром социальной обстановки является степень
нормативной или ситуативной поддержки, которая предоставляется
лжецу. Иногда мы просто вынуждены лгать: если в один прекрасный
день все психологи примут решение никогда не вводить в заблуждение
испытуемых, то многие эксперименты станут невыполнимыми. Однако
при этом нам не уйти от проблемы моральной оправданности лжи. Эта
проблема возникает и в других областях человеческого бытия. Давно
установлено, что есть такие ситуации, в которых ложь почти целиком
обусловлена обстоятельствами, и такие, в которых моральная ответственность обычно возлагается на солгавшего. Очевидно, что если военнопленный лжет врагам, то его ложь более оправданна, чем поступки
тех, кто лжет священнику, доктору или близким друзьям [15]. Конкретные обстоятельства, разумеется, могут быть и не настолько однозначными, они могут способствовать возникновению серьезных нравственных проблем, связанных с «ложью во спасение». Например: следует ли
командиру терпящего бедствие самолета сказать пассажирам правду
или солгать им, что «полет проходит нормально»? Вместе с тем в целом
ясно, что ситуативные факторы создают благоприятный или неблагоприятный фон для порождения и понимания ложных сообщений.
Я думаю, что применительно к российским условиям есть все основания для утверждения, что благоприятной предпосылкой распространения лжи в отношениях между россиянами является сложившаяся в нашей стране социокультурная ситуация. «Скоро двадцать лет
солженицынскому воззванию «Жить не по лжи». Российские диссиденты размножали его на бумаге и старались жить по нему. Благодаря
этому сегодня российская интеллигенция может гордиться: призыв
был услышан, на бой с ложью вышли сотни людей. Однако никто не
гордится: очевидно, бой выиграла ложь» [10]. В последнее время такая черта характера, как честность, все больше напоминает шагреневую кожу: ее моральная ценность убывает в глазах все большего числа
людей. В одном из проводимых мной в 1992 году экспериментальных
исследований 196 испытуемых, различающихся по возрасту, полу и
социальному положению, должны были выразить согласие или несогласие с утверждением: «Большинство людей готовы поступить не
совсем честно ради собственной выгоды». 151 испытуемый ответил
«да» и только 45 человек не согласились с таким мнением (χ
2
= 56.25;
р < 0.001). В другом исследовании 62 участника войны в Афганистане
заполняли опросник Басса-Дарки. Вопрос № 59 в нем формулируется
так: «Раньше я думал, что большинство людей говорит правду, но теперь я в это не верю». 50 «афганцев» ответили, что действительно потеряли веру в правдивость большинства людей (χ2 = 22.08; р < 0.01).
Эти данные подтверждают результаты опросов, неоднократно проводимых журналистами на улицах Москвы и других российских городов: значительная часть населения страны считает неправду неотъемлемой частью нашего бытия. Соответственно люди воспринимают
ложь как такой феномен межличностного, межгруппового и межнационального общения, на который нельзя закрывать глаза, но с которым практически невозможно бороться — ее нужно принимать как
данность. Подобные представления, укореняясь в массовом сознании,
создают благоприятную социально-психологическую почву для порождения не только откровенной лжи, но и для более изощренных ее
форм, связанных с обманом.
Дж.А. Подлесны (J.A.Podlesny) и Д.С.Раскин (D.C. Raskin) считают,
что «обман может быть определен как поступок или утверждение, цель
которого — скрыть истину от другого или ввести его в заблуждение»
[22, с. 782]. По моему мнению, такое определение является слишком
обобщенным, неконкретным и потому требующим уточнения. Обман
это полуправда, сообщенная партнеру с расчетом на то, что он сделает
из нее ошибочные, не соответствующие намерениям обманывающего выводы. Полуправда — потому что, сообщая некоторые подлинные
факты, обманщик умышленно утаивает другие, важные для понимания
целого. Например, в ноябре 1992 года И.Н. Бугрмимова, К.С. Лучко,
Л.В. Шапошникова и другие известные артисты от имени ассоциации
«За дружбу народов» были приглашены на вечер, который должен был
состояться в Центральном доме работников искусств. Им было сказано,
что на сцену выйдут исключительно «народные артисты СССР». Однако никого из артистов не предупредили, что планируемое мероприятие
имеет политический оттенок: оно посвящено 70-летию образования
СССР. И понятно, почему не предупредили: если бы это было сделано,
то некоторые из приглашенных отказались бы прийти [3].
Вместе с тем неверно было бы полагать, что любая полуправда является обманом. Если человек честно признает, что он не может открыто высказать все, что знает о каком-либо случае, то он не обманывает
окружающих, а просто говорит неполную правду. Так может поступить
начальник уголовного розыска на встрече с журналистами. Социальные, моральные и психологические аспекты полуправды раскрываются
в интересной монографии С. Бок (S. Bok) [14], ранее написавшей книгу о лжи [13]. В межличностных отношениях «честная полуправда» мо-
жет проявляться в такой черте характера как скрытность. Например, из
психологических исследований известно, что люди, побывавшие в экстремальных условиях, в которых говорить правду было небезопасно,
нередко испытывают затруднения в установлении близких отношений
с родными и окружающими. В частности, у ветеранов войн во Вьетнаме
и Афганистане одной из главных причин подобных трудностей является неосознанное нежелание раскрываться перед другим человеком.
Успешный обман обычно основывается на эффекте обманутого ожидания: человек, которого обманывают, учитывая полученную
правдивую информацию, прогнозирует развитие событий в наиболее
вероятном направлении, а обманывающий поступает так, что нарушает его ожидания. Цель обмана в том и состоит, чтобы направить мышление собеседника по пути актуализации часто встречающихся знакомых ситуаций. Обманутый всегда является невольным соучастником
обмана: он жертва собственных неадекватных представлений о действительности. 25 ноября 1992 года в газете «Московский комсомолец»
была напечатана заметка о продаже в зеленоградском магазине «Электроника» телевизоров марки «Юность 406 ВЕ». Поскольку телевизор
отечественный, то покупатели, естественно, надеялись, что по нему
можно будет смотреть пять телевизионных программ, транслируемых
из Москвы. Однако дома никому из неудачливых покупателей не удалось настроить приемник хотя бы на один из каналов. Как оказалось,
экспортный вариант «Юности» по своей конструкции не подходит для
приема наших телепрограмм. Знавшие это представители посреднической фирмы не смогли реализовать товар в Югославии и поставили
его в отечественный магазин — они обманули покупателей.
К сожалению, в наше время люди часто оказываются одураченными
мошенниками. Чаще всего это происходит потому, что мы наивно думаем, что человек, с которым мы вступаем в товарно-денежные отношения,
непременно поступит так же, как сами повели бы себя на его месте. И
ошибаемся. Поэтому сегодня так важны научные исследования психологических механизмов понимания обмана. Понимание обмана требует от
субъекта ответа, по крайней мере, на два вопроса: 1) есть ли основания
для того, чтобы считать полученное сообщение обманом? и 2) каковы
подлинные установки и цели человека, передавшего сообщение? Психологические эксперименты показывают, что на успешность понимания
влияет порядок, в котором субъект отвечает на эти вопросы. Было обнаружено, что если правда и обман предварительно дифференцируются на
уровне анализа намерений передающего сообщение, то субъекту легче
оценить, насколько сказанное соответствует действительности [23].
В межличностных отношениях обман, как правило, проявляется в
оценках поступков. Обычно используется простой проверенный века-
ми способ: внешняя канва поступка другого человека передается точно, но вместе с тем подлинные обстоятельства его совершения умышленно утаиваются, а намерения совершившего поступок искажаются
с помощью произвольной, не ограниченной фактами интерпретации.
Нередко это приводит не только к неадекватной отрицательной оценке
поступка обманутым индивидом, но и к неправомерным обобщениям
психологических качеств личности совершившего поступок. Например, субъект говорит приятелю об их общем знакомом: «Ф. скуповат
по натуре — он никогда не подаст нищему и гроша». Однако субъект
хорошо знает, что Ф., помимо содержания детей, значительную часть
своего весьма скромного заработка отдает малообеспеченным родителям пенсионерам. На помощь кому-то другому у него просто не хватает денег. Следовательно, субъект сознательно обманывает приятеля.
Обман может быть не только вербальным, не менее распространен «обман действием». Один из примеров — безбилетный проезд в
общественном транспорте. Человек входит в городской автобус, т.е.
совершает такое же «истинное», «правдивое» действие, как и другие
пассажиры, но не пробивает талончик. Наиболее вероятная реакция
большинства пассажиров (возникающая если не в сегодняшней экономической ситуации, то, по крайней мере, несколько лет назад) предположение о том, что у него есть проездной билет или эквивалентный
проездному документ. Цель «зайца» — обмануть окружающих, делая
вид, что он имеет законное право не пробивать талончик.
Таким образом, как и неправда, обман основан на неполноте информации, сообщаемой вводимому в заблуждение человеку. Отличие
неправды от обмана определяется целями передающего сообщение
субъекта. Главное, что роднит обман с ложью — сознательное стремление субъекта исказить истину. Их различие заключается в следующем: ложь направлена на изменение референтного компонента знания собеседника об обсуждаемой ситуации, а обман обращен к концептной составляющей знания, субъективной модели мира партнера
по общению. В обманном сообщении нет прямых искажений истины,
они появляются в сознании обманываемого человека как результат
ошибочных выводов из правдивой информации. Добиться такого результата с помощью многозначительных умолчаний и выразительной
мимики — тайная цель каждого обманщика.
* * *
Итак, для определения неправды, лжи и обмана как категорий психологии понимания исследование содержания этих феноменов необходимо
осуществлять одновременно в двух взаимопересекающихся плоскостях
анализа. Одно направление исследования — анализ установок, отноше-
ний, намерений передающего сообщение субъекта, другое — выявление
степени соответствия сообщения действительности. При таком подходе
неправду можно охарактеризовать как высказывание, основанное на заблуждении или неполном знании; ложь как сознательное искажение знаемой субъектом истины, а обман как полуправду, провоцирующую понимающего ее человека на ошибочные выводы из достоверных фактов.
1. Ахиезер А.С. Дебри неправды и метафизика истины // Общественные
науки и современность. 1991. № 5. С. 28—36.
2. Бердяев Н.А. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи:
Сборник статей о русской интеллигенции. М.: Новости, 1990. С. 5—26.
3. Бобров С. Дурят голову нашему брату! // Куранты. 1992. № 225.
4. Вайнрих Х. Лингвистика лжи // Язык и моделирование социального взаимодействия. М.: Прогресс, 1987. С. 44—87.
5. Горский Д.П. Логика. М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР, 1963.
6. Гусейнов Г.Ч. Ложь как состояние сознания // Вопросы философии.
1989. № 11. С. 64—76.
7. Запасник С. Ложь в политике // Философские науки. 1991. № 8. С. 94—107.
8. Знаков В.В. Типы понимания правды о негативных явлениях 1960—
1980 гг. // Психологический журнал. 1991. Т. 12. № 3. С. 15—29.
9. Знаков В.В. Понимание субъектом правды о моральном проступке другого человека: нормативная этика и психология нравственного сознания //
Психологический журнал. 1993. Т. 14. № 1. С. 32—43.
10. Кротов Я. Жить не по лжи: круг третий // Куранты. 1992. № 222. С. 6
11. Свинцов В.И. Полуправда // Вопросы философии. 1990. № 6. С. 53—62.
12. Толковый словарь русского языка / Под ред. Д.Н. Ушакова. М.: Гос. издво иностранных и национальных словарей, 1939. Т. 3. С. 690.
13. Bok S. Lying: Moral choice in public and private life. N.Y., 1979.
14. Bok S. Secrets: On the ethics of concealment and revelation. Oxford, 1984.
15. DePaulo B.M., Rosenthal R. Telling lies // Journal of Personality and Social
Psychology. 1979. V. 37. № 10. P. 1713—1722.
16. Fjordbak T. Clinical correlates of high lie scale elevations among forensic patients // Journal оf Personality Assessment. 1985. V. 49. № 3. P. 252—255.
17. Hopper R., Bell R.A. Broadening the deception costruct // Quarterly Journal
of Speech. 1984. V.70. № 3. Р. 288—302.
18. Kraut R.E. Verbal and nonverbal cues in the perception of lying // Journal of
Personality and Social Psychology. 1978. V. 36. № 4. P. 380—391.
19. Kraut R.E., Poe D. Behavioral roots of person perception: The deception judgments of customs inspectors and laymen // Journal of Personality and Social
Psychology. 1980. V. 39. № 5. P. 784—798.
20. Lefcourt H.M. Locus of control: Current trends in theory and research. Hillsdale, 1976.
21. Lykken D.T. The detection of deception // Psychological Bulletin. 1979. V. 86.
№ 1. P. 47—53.
22. Podlesny J.A., Raskin D.C. Physiological measures and the detection of deception // Psychological Bulletin. 1977. V. 84. No 4. P. 782—799.
23. Zuckerman M., Koestner R., Colella M.J., Alton A.O. Anchoring in the detection of deception and leakage // Journal of Personality and Social Psychology. 1984. V. 47. № 2. P. 301—311.
Опубликовано: Психологический журнал. 1993. Т. 14. № 5.
С. 13—23.
«Не следует обижаться на людей, утаивших от нас правду: мы и сами постоянно
утаиваем ее от себя»
Ларошфуко
Мы живем в эпоху перемен, которая останется в памяти потомков как
период, когда в обществе и сознании миллионов россиян происходили
радикальные преобразования. Многие моральные ценности, оказавшие
значительное влияние на формирование характера и нравственного
сознания нескольких поколений людей, сегодня подвергаются переосмыслению и переоценке. В частности, в последнее время наблюдается
изменение представлений наших соотечественников о нравственной
ценности и психологическом содержании таких моральных категорий, как правдивость и честность. Сложная социально-политическая
и экономическая обстановка в стране порождает у людей множество
вопросов, на которые трудно получить однозначные ответы: можно ли
считать правдивым журналиста, предавшего гласности подробности
частной жизни политического деятеля, не спросив у него разрешения?
честно ли поступил предприниматель, утаивший от партнера незапланированную дополнительную часть совместной прибыли, полученную
в результате его личной инициативы, деловой активности? и т.п.
Всего несколько лет назад человека, нашедшего бумажник с деньгами и вернувшего его владельцу, большинство из нас без колебаний назвали бы честным. А сегодня все чаще раздаются голоса тех, кто полагает, что честным следует называть того, кто вернул найденное, но потребовал за это определенное вознаграждение. По их мнению, ситуация
безвозмездного возврата найденной вещи незнакомому человеку — вымышленная, не встречающаяся в реальной жизни, и потому обсуждать
ее бессмысленно. Очевидно, что в массовом сознании происходит изменение нормативных представлений о правилах честных и нечестных отношений между людьми. Это особенно заметно при сравнении моральных принципов старшего поколения с мировоззрением тех школьников
старших классов, для которых пушкинский «мой дядя самых честных
правил» является анахронизмом, воспринимается ими как комический
персонаж, совершенно не соответствующий духу нашего времени.
В этой связи в современных условиях становятся актуальными
психологические исследования объективных и субъективных факторов, влияющих на понимание человеком честности и правдивости.
Однако несмотря на очевидную теоретическую и практическую значимость таких исследований, в отечественной психологии отсутствуют данные о том, каким смыслом обладают для взрослых людей понятия честности и правдивости: из каких компонентов, по их мнению,
формируются указанные черты характера и как они проявляются в
межличностном общении.
Западные психологи, как правило, изучают различные проявления в общении обратной стороны обсуждаемых психологических
феноменов — нечестности, лжи и обмана. Причем характерно, что
упоминания о правдивости можно найти в основном именно в таком
контексте. Как самостоятельный предмет исследования данный психологический феномен не рассматривается. Об этом свидетельствует,
например, тот факт, что в предметном указателе реферативного журнала «Psychological Abstracts» за 1990 и 1991 годы есть слова «честность», «ложь», «обман», но нет термина «правдивость». Другая характерная черта работ зарубежных психологов заключается в том, что
за редким исключением (см., например, [12]), в них обсуждаются не
личностные, а ситуативные факторы, побуждающие субъекта к обману, совершению нечестных поступков [15]. Такой подход не случаен,
он основан на убеждении, что честность не определяется каким-то
конкретным свойством личности. Результаты экспериментов привели исследователей к выводу, что «честность как «характерная черта»
оказывается настолько включенной в ситуативный контекст, что возможности ее измерения являются ограниченными» [17 c. 411].
Вместе с тем из многочисленных исследований «Я-концепции» [19]
известно, что поступки человека детерминируются не только ситуативными факторами. На формирование поведения субъекта влияет его
самооценка — сплав когнитивных представлений о свойствах собственной личности, их критического осмысления и эмоционально-ценностного отношения к ним. Самооценка, являясь продуктом самосознания,
одновременно оказывается и необходимым условием, существенным
моментом его развития. Решая различные познавательные и коммуни-
кативные задачи, мы всегда оцениваем свои возможности, соотносим
их с конкретными обстоятельствами, после чего принимаем решение о
действиях. В свою очередь, действия, поступки детерминируют развитие сознания и личности. На основании сказанного выше можно предположить, что общие закономерности взаимодействия личностных и
ситуативных факторов формирования и развития самосознания должны проявиться и при психологическом анализе частного случая — соотношения самооценки правдивости и понимания субъектом правил
честного поведения в различных объективных обстоятельствах.
статьи — изучить взаимосвязь самооценки правдивости субъекта и понимания им того, какой поступок следует считать честным, а
какой нечестным в обстоятельствах, побуждающих его солгать.
В исследовании, проводившемся в 1992 году, приняли участие 196
испытуемых (103 женского пола и 93 мужского) в возрасте от 16 до
47 лет. Испытуемыми были абитуриенты и студенты вузов, офицеры,
обучающиеся в военной академии, а также работники центров занятости населения. Кроме меня, эксперименты проводили Р.А. Абдурахманов, Н.И. Бетчук, О.В. Галицына и Л.В. Темнова, за что я им очень
признателен. Процедура экспериментов заключалась в том, что испытуемые анонимно, проставляя на бланке ответов вымышленные инициалы, заполняли три опросника.
1. Методика самооценки правдивости. Разработка методики осуществлялась в несколько этапов. На первом этапе были отобраны 75
слов и выражений, по моему мнению, имеющих отношение к правдивости как черте личности. Примерно половина из них были взяты из
фактора 8 тезауруса личностных черт [8]. На втором этапе эксперты,
23 психолога и 14 студентов факультета психологии, по трехбалльной шкале оценивали степень своей убежденности в том, что каждое
из предложенного набора слов и выражений как-то отражает правдивость человека. Затем их оценки были подвергнуты факторному и
кластерному анализу. В результате из 75 осталось 28 характеристик
правдивости, сгруппированных в три фактора, собственные значения
которых превышали единицу. Учитывая входящие в факторы характеристики правдивости, условно их можно обозначить как «правда-истина», «правда-справедливость» и «правда-совесть» (инструментальный, нравственный и рефлексивный аспекты правдивости [3]). После
этого был составлен опросник самооценки правдивости, состоящий
из 28 пунктов и построенный по принципу униполярного семантического дифференциала. На шкале от 0 до 5 испытуемый должен был
указать субъективную оценку выраженности у него каждого из перечисленных качеств. Например: Неподкупный 0 1 2 3 4 5.
В настоящее время работа по созданию методики не закончена.
Строго говоря, она еще не является опросником в психологическом
смысле этого слова: не проведена факторизация результатов обследования большой выборки испытуемых, не выявлена ретестовая надежность методики и т.д. Поэтому в статье не приводятся какие-либо
интегральные показатели самооценки правдивости. Баллы, приписанные себе испытуемыми по разным шкалам, я буду анализировать
только как частные самооценки.
2. Методика УСК (уровень субъективного контроля). Самооценки
правдивости сопоставлялись с локусом контроля, показателями интернальности-экстернальности личности. Для этой цели применялась известная методика УСК в модификации Е.Г. Ксенофонтовой [6]. Выбор
методики определялся двумя главными соображениями. Во-первых,
локус контроля рассматривается основателем метода Дж.Б. Роттером
как степень понимания человеком причинных связей между своим реальным поведением и тем, чего он хотел бы достичь [16]. В частности,
осознание таких связей играет важную роль в формировании понимания субъектом различий между честными и нечестными способами достижения желаемого. Во-вторых, в контексте психологического анализа понимания честности необходимо было соотнести самооценки правдивости с показателями интернальности-экстернальности личности.
Необходимость соотнесения диктовалась полученными в разных работах данными о том, что интерналы более правдивы, чем экстерналы, что
экстернальным людям чаще свойственна склонность к обману [6].
3. Опросник на ложь (социальную желательность). Он был составлен из десяти вопросов шкалы лжи опросника Ж. Тейлор на личностную тревожность и девяти «буферных» вопросов. Вопросы чередовались в случайном порядке. Подсчитывался суммарный показатель
«ложных» ответов, он может колебаться от 0 до 10.
Результаты анализа самооценок по опроснику правдивости у 196 испытуемых показали, что средний балл по шкале «Правдивый» (3.74)
статистически значимо превышает соответствующий балл (1.39) по
шкале «Обманывающий» (t = 24.16, p< 0.001). Еще больше выражены различия между самооценкой правдивости и лживости (3.74 и
0.84; t = 32.42, p< 0.001). Среднеарифметическая по шкале «Честный»
существенно выше средней по шкале «Нечестный» (3.82 и 1.12; t =
30.29, p< 0.001). Следовательно, нет сомнений в том, что испытуемые
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]