Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Царство зверя II. Александр I
.pdf
АЛЕКСАНДР I
К обеду во всех домах подали такие жирные щи и кашу
такую румяную, что генерал-майор Угрюмов, отведав, объявил торжественно:
– Нектар и амброзия!
Когда же появился поросенок жареный, то все убедились
окончательно, что поселяне блаженствуют.
– Чего им еще надобно?
– Не житье, а масленица!
– Век золотой!
– Царствие Божие!
Слезы навернулись на глазах у генерала Шкурина, а деревянное лицо Клейнмихеля так преобразилось, как будто созерцал он не деревню Собачьи Горбы, а Иерусалим Небесный.
Осмотрели военный госпиталь. Здесь прекраснейшего
устройства ватерклозеты изумили лейб-хирурга Тарасова.
– Отхожие места истинно царские! – доложил он государю не совсем ловко.
– Иначе здесь и быть не может, – заметил тот не без гордости и объяснил, что английское изобретение сие введено
в России впервые именно здесь, в поселениях.
Аракчеев на минуту вышел. В это время один из больных
потихоньку встал с койки, подошел к государю и упал ему
в ноги.
Это был молодой человек с полоумными глазами и застывшим испугом в лице, как у маленьких детей в родимчике; опущенные веки и раздвоенный подбородок с ямочкой придавали ему сходство с Аракчеевым.
– Встань, – приказал государь, не терпевший, чтоб кланялись ему в ноги. – Кто ты? О чем просишь?
– Капитон Алилуев, графа Аракчеева дворовый человек,
живописец. Защити, спаси, помилуй, государь батюшка! – завопил он отчаянным голосом; потом затих, боязливо оглянулся на дверь, в которую вышел Аракчеев, и залепетал что-то не-
231
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
понятное, подобное бреду, об иконе Божией Матери
в подобии великой блудницы, прескверной девки Настьки
Минкиной, и о другой иконе самого графа Аракчеева; о бесах,
которые ходят за ним, Капитоном, мучают его и не далее, как
в эту ночь, задерут его до смерти; о тайных злодействах Аракчеева, «сатаны в образе человеческом», которого, однако, называл он почему-то «папашенькой».
Государь заметил, что от него пахнет водкой; как достают
водку в больницах, не полюбопытствовал, только поморщился. И все немного сконфузились, как будто пробежала тень по
золотому веку Собачьих Горбов.
Вошел Аракчеев и, увидев Капитона Алилуева, тоже как
будто сконфузился, но сделал знак, и больного схватили, потащили в другую палату. Отбиваясь, кричал диким голосом:
– Черти! Черти! Черти вас всех задерут! И тебя, папа-
шенька!
Государю объяснили, что это пьяница в белой горячке. Он
велел Тарасову осмотреть больного и оказать ему врачебную
помощь.
Сам из простого звания, сын бедного сельского священни-
ка, Дмитрий Клементьич Тарасов знал и любил простых людей. Они тоже верили ему, чувствовали, что он свой человек,
и охотно отвечали на его расспросы.
Оставшись в больнице, по отъезде государя, узнал он вещи
удивительные.
Капитон Алилуев, приемыш и воспитанник грузинско-
го протоиерея, о. Федора Малиновского, по слухам, незаконный сын Аракчеева, взят был в графскую дворню, обучался мастерству живописному, а также снимке планов
и черчению карт у военного инженера Батенкова. Писал одновременно, по заказу Аракчеева, святые иконы в соборе
и непристойные картины в одном из павильонов грузинского парка. Был набожен, с детства собирался в монахи. Кощунственные образа считал грехом смертным. Совесть его
232
АЛЕКСАНДР I
замучила; начал пить и допился до белой горячки. Хотел утопиться; вытащили, высекли. Пуще запил и однажды в исступлении бросился на икону Божией Матери, написанную им,
Капитоном, с лицом Настасьи Минкиной, чтобы изрезать ее
ножом; а когда схватили его, объявил, что и живую Настьку
зарежет. «Высечь хорошенько и показать», – велел Аракчеев.
Это значило: показать спину, хорошо ли высечен. Палачи
сжалились, облили ему спину кровью зарезанной курицы,
как это иногда делали в подобных случаях, и этим спасли его
от смерти. Но все же полумертвого после экзекуции отправили в госпиталь.
Узнал Тарасов кое-что и о военных поселениях.
Больницы прекрасные, а всюду в деревнях – горячки повальные, цинга, кровавый понос, и люди мрут, как мухи; полы
паркетные, но больные не смеют по ним ходить, чтоб не запачкать, и прыгают с постели прямо в окна; ученые бабки, родильные ванны, а беременную женщину высекли так, что она
выкинула и скончалась под розгами; тридцать шесть правил
для воспитания детей, а мать убила дитя свое: если, говорила,
отнимают дитя у матери, то пусть лучше вовсе не будет его на
свете.
Чистота в домах изумительная, но чтобы приучить к ней,
истребляются воза шпицрутенов. Мужики метут аллеи, а в
поле рожь сыплется; стригут деревца по мерке, а сено гниет.
Печные заслонки с амурами, а топить нечем. К обеду поросенок жареный, а есть нечего; один шалун из флигель-адъютантов государевых отрезал однажды поросенку ухо в первой избе и приставил на то же место в пятой: пока государь
переходил из дома в дом по улице, жаркое переносилось
по задворкам. Кабаки закрыты, а посуду с вином провозят в хвостах лошадиных. Все пьют мертвую, а кто не пьет –
мешаются в уме или руки на себя накладывают. Целые семейства уходят в болота, во мхи, чтобы там заморить себя
голодом.
233
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
«Спаси, государь, крещеный народ от Аракчеева!» – готов
был воскликнуть Тарасов, слушая эти рассказы. Любил царя,
знал доброе сердце его и не понимал, как может он обманываться так. Или прав Капитон, что тут наваждение бесовское?
А государь въехал в Грузино с тем чувством, которое всегда
испытывал в этих местах: как будто усталый путник возвращался на родину; вот где все позабыть, от всего отдохнуть,
успокоиться. «Я у тебя, как у Христа за пазухой!» – говаривал
хозяину.
Было и другое чувство еще более сладостное: вспоминая
«рай земной» военных поселений, вкушал отраду единственную, которая оставалась ему в жизни, – будучи самому несчастным, делать других счастливыми.
С этой отрадой в душе уснул так спокойно в ту ночь, как
уже давно не спал.
У Аракчеева бывали бессонницы: ляжет, потушит свечу,
закроет глаза, но вместо того, чтобы заснуть, начнет думать
о смерти и почувствует тоску, сердцебиение, расстройство нервов и совершенную бессонницу.
Такой припадок случился с ним и в эту ночь. Долго с боку
на бок ворочался; принял миндально-анисовых капель с пырейным экстрактом, – не помогло. Встал, надел серый длиннополый сюртук, вроде шлафрока, который всегда носил в Грузине – щегольства не любил, и пошел бродить по комнатам.
Искал, чем бы заняться, чтоб рассеять скуку. Проверял ви-
севшие на стенах инвентари вещей в каждой комнате, с предостерегающей надписью: «Глазами гляди, а рукам воли не
давай». Осматривал, все ли в порядке, расставлены ли вещи,
как следует, не пропало ли что, нет ли где изъяна – паутины,
грязи, пыли; мочил слюною платок, ложился на пол, подлезал
под мебель и пробовал, чисто ли выметен пол, не потемнеет
ли платок от пыли. Но пыли не было. Кряхтя и охая, подымался опять на ноги и начинал бродить.
234
АЛЕКСАНДР I
Уставал, присаживался, перебирал лежавшие на столах
презенты и сувениры; нашел стихи поэта Олина к портрету
графа Аракчеева:
Как русский Цинциннат, в душе своей спокоен,
Венок гражданский свой повесил он на плуг.
Друг Александра, правды друг,
Нелестный патриот, он вечных бронз достоин.
Стихи не утешили. Просматривал счетные книги, в которые мельчайшим почерком заносились домашние расходы:
когда сахарная голова куплена и на куски изрублена; сколько
вышло бутылок вина, ложек постного масла в тертую редьку
людям на ужин, миткалю дворовым девкам на косынки, пестряди кучерам на рубахи. Расходы непомерные: этак и разориться недолго! Лучше не думать, а то еще больше расстроишься.
Принялся читать винные книжки, в которых вины и штрафы записаны: кому за какую вину сколько розог. Вспомнил
у дежурного мальчика незавитые волосы; записал и начал воображаемый выговор воображаемому дворецкому: «Предписываю тебе строгое за оным смотрение иметь, а то спина твоя
долго заживать не будет…»
Начав говорить, не мог остановиться: ровным, гнусавым
и тягучим голосом выматывал душу незримому слушателю:
– Люди должны делать все, что нужно, а если дурно будут
делать, то на оное розги есть. Мне очень мудрено кажется,
будто людей нельзя содержать так, чтобы все аккуратно делали…
То хныкал жалобно:
– Огорчил ты меня, старика, а всякое огорчение меня убивает и приближает к концу дней моих, к чему и готовлюсь.
Знаешь мой мнительный характер, что со мною нужно обходиться ласково…
235
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
То гневно покрикивал:
– В Сибирь не сошлю, а лучше сам забью!
И повторял много раз тихим, замирающим, как будто ла-
сковым, шепотом:
– Высечь хорошенечко! Высечь хорошенечко!
Опомнился, оглянулся, увидел, что никого нет, махнул ру-
кою безнадежно и опять пошел бродить; не находил себе места: такая скука, что хоть плачь; стонал и охал от скуки, как от
боли. Не зайти ли к Настеньке? Нет, не хочется. Кваску бы –
в горле что-то смякло? Нет, и кваску не хочется. Ничего не хочется. Скука смертная, пустота зияющая, которой ничем не
наполнить. С ума сойти можно. Испугался, опять принял капель, опять не помогло.
Сам не помнил, как очутился внизу, в библиотеке; тут же
арсенал и застенок; кадки с рассолом, в котором мокнут свежие розги. Попробовал на языке одну, солона ли как следует.
Взглянул на корешки любимых книг, на особую полку от-
ставленных, единственных, которые читал: «Молодой дикий
или опасное стремление первых страстей». – «Дикий человек,
смеющийся учености и нравам нынешнего света». – «Нежные объятия в браке и потехи с любовницами». – «Великопостный конфект». – «Путь к бессмертному сожитию ангелов». – «Египетский оракул, или полный и новейший
гадательный способ». – «Опыт употребления времени и самого себя».
Попробовал читать «Опыт». Нет, скучно, да и темно. За-
глянул в рисунки шлагбаумов и будок; на минуту заняло; но
сделалось душно, запахло от книг мышами и сыростью, от моченых розог – банным веником. Захотелось на свежий воздух:
не полегчает ли хоть там?
Надел вязаный шарф и кожаные калоши; носил их даже
в сухую погоду: неровен час, дождик пойдет, ноги промочишь, простудишься, горячку схватишь, – много ли человеку
надо?
236
АЛЕКСАНДР I
Проходя в передней мимо зеркала, увидел нечаянно лицо
свое, – испугался еще больше: худ, бледен, зелен – «шкелет
шкелетом». Отвернулся и плюнул с досадою.
Вышел в сад. Белая, жаркая, душная ночь. Тишина – только комары жужжат да лягушки квакают. Серая, в сером свете, зелень, как пепел. Туман, как банный пар. Березовым веником пахнет и здесь, как моченою розгою. Дышать нечем.
И нельзя понять, есть ли тучи на небе, – такое оно ровное, белое, пустое: кажется, и там, в небе, как в нем, пустота зияющая, скука бездонная.
Осматривал дорожки, чисто ли выметены. Чистоты в саду
требовал такой же, как в комнатах: кто бы ни прошел по аллее, – дежурный садовник заметал след метлою.
Множество памятников, надгробных плит: «Милой Дианке», «Верному Жучку», «Сын в память родителям». Похоже
на кладбище, и сам он, как могильный выходец: может быть
умер давно, встает из гроба, ходит по кладбищу и будет ходить так до скончания века.
Вернулся к дому. На крыльце у бокового флигеля кто-то сидел. Место глухое; тут и днем редко ходят: слева – дремучие кусты акации, справа – стена нежилого флигеля. Кто это? Серый,
страшный, похожий на призрак Капитон Алилуев, сумасшедший. В сером больничном халате и белом колпаке, сидит на завалинке, высматривает, как будто ждет кого-то. Уж не его ли?
«Зарежет», – подумал Аракчеев и хотел шмыгнуть в кусты, но
было поздно: тот увидел его и закивал головою, поманил пальцем. Без голоса, только по движению губ, видно было, шепчет:
– Папашенька! Папашенька!
И тихо смеется.
За углом флигеля парадное крыльцо; там часовые под окнами спальни государевой. Закричать бы, да голоса нет, побежать бы, да ноги не слушают. А тот все манит да манит, как
будто знает, что он от него не уйдет. И вдруг потянуло к нему
Аракчеева. Подошел, опустился рядом на завалинку. Капитон
237
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
молча глядел на него, смеялся, кивал головой, – и на белом
колпаке качалась кисточка.
– Что ты, что ты здесь, Капитоша, делаешь, а? – произнес
Аракчеев осторожно, хитро и ласково.
– Государя жду, – подмигнул ему сумасшедший с таким
лукавством, что видно было, перехитрить его не так-то легко.
– А зачем тебе государь?
– Донос имею.
– На кого?
– На вас, папашенька!
– А как ты сюда из больницы пришел?
– Черти принесли; все черти носят, а скоро и совсем уне-
сут, задерут до смерти.
– Ох, Капитоша, миленький, не говори лучше о них на
ночь, не накликай!
– Чего накликать? И так всегда с вами. Вишь, их сколько!
Бес Колотун на плече, бес Щекотун на пупе, бес Болтун на
языке, – три больших, а десять маленьких Свербей Свербеичей, на каждом пальчике…
Аракчеев хотел перекреститься, но рука не поднялась.
– А за что же они тебя задерут, Капитошенька?
– За иконы бесовские: девки поганой Настьки во образе
Владычицы да Аракчеева изверга во образе Спасителя. Только
вы не думайте, папашенька: не меня одного – и вас. Вместе на
суд предстанем!
Опять помолчали, глядя друг на друга так, что казалось,
уже не один, а два сумасшедших.
– За что же ты на меня государю жаловаться хочешь?
– Будто не знаете? За кровь неповинную! За утопленных,
удавленных, расстрелянных, запоротых, за детей, за жен, за
стариков, за весь народ православный, за всю Россию! И за самого государя! И за мою, за мою кровь!..
Послышался стук барабана, бившего зорю вдали, на гауп-
твахте, и вблизи, по дороге, шаги часовых.
238
АЛЕКСАНДР I
– Караул! – хотел крикнуть Аракчеев, но крик его был
слабым шепотом.
В последний раз погрозил ему сумасшедший кулаком
и вдруг пустился бежать, – замелькали только полы серого халата в сером сумраке.
– Караул! – закричал Аракчеев уже во весь голос. – Лови!
Лови! Лови!
Прибежали часовые; долго не могли понять, что случилось.
Наконец растолковал он кое-как. Начали искать; обыскали,
обшарили все и никого не нашли. Алилуев исчез; как будто
сквозь землю провалился или, в самом деле, черти его унесли.
Вернувшись домой, Аракчеев вошел в спальню, лег не раздеваясь и погрузился не то в сон, не то в обморок.
Встал поутру больной, разбитый; но никому не говорил
о том, что было ночью, – должно быть, стыдился.
После утреннего чая повел государя в сад показывать новые затеи – цветники, дорожки, беседки.
Увидев кошку, подозвал дежурного мальчика-садовника:
велено кошек в саду ловить и вешать, чтоб соловьев не пугали; Аракчеев был так чувствителен к соловьиному пению, что
иногда, слушая, плакал. В другое время высек бы мальчика,
но при гостях совестно; только взял его за ухо, ущипнул
и спросил:
– Кошечка?
– Виноват, ваше сиятельство!
– А знаешь, какая разница между трутом и мальчиком?
– Не знаю.
– Ну, так я тебе скажу, дусенька: трут прежде высекут,
а потом положат, а мальчика сперва положат, а потом высекут. Помни!
Спустился к пруду, сели в лодку и переправились на островок с беседкой-храмом, посвященным памяти генерал-отартиллерии Мелессино, у которого граф начал свою карьеру.
В беседке находились непристойные картины, писанные Ка-
239
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
питоном Алилуевым, скрытые под зеркалами, которые открывались на потайных пружинах.
Хозяин первый вошел посмотреть, все ли в порядке.
– Он! Он! Он! Не входите! Зарежет! – закричал он, выбе-
гая, в ужасе и повалился на руки государю, почти без памяти.
Гости бросились в беседку. В ней было темно от высоких
деревьев, заслонявших окна. В самом темном углу, между двух
зеркал, стоял кто-то; не видно было, что он там делает.
Дибич подошел, увидел посиневшее лицо, выпученные гла-
за и высунутый язык; протянул руку, дотронулся и тотчас отдернул ее; стоявший качнулся, как будто хотел на него упасть.
– Удавился кто-то, – сказал Дибич.
– Выньте же из петли скорее! – велел государь, входя в бе-
седку. – Осмотри-ка, Тарасов, нельзя ли в чувство привести.
Самоубийцу сняли с петли, – он висел так низко, что со-
гнутые ноги почти касались пола, – и положили на пол. Государь наклонился и узнал Капитона Алилуева.
– Умер?
– Точно так, ваше величество, – ответил Тарасов: – долж-
но быть, еще в ночь повесился.
– Что это? – указал государь на бумагу, которую сжимал
мертвец в окоченевшей руке так крепко, что Тарасов едва мог
вынуть ее, не разорвав. Запечатанный конверт с надписью:
«Его императорскому величеству, секретно».
Тарасов подал письмо государю. Тот хотел передать
Клейнмихелю, но подумал и сунул за обшлаг рукава.
Аракчеев не входил в беседку; сидя на крыльце, стонал, охал
и пил воду из ковшика, который подавали ему солдаты-гребцы.
Почти на руках снесли его в лодку и отвели домой под руки. От
испуга сделалось у него сильнейшее расстройство желудка. Государь встревожился, но Тарасов успокаивал его, что болезнь пустячная, велел пить ромашку и поставить промывательное. Государь весь день не отходил от больного, ухаживал за ним, заварил
ромашку и собственными руками готов был ставить клистир.
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]