Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Царство зверя II. Александр I
.pdf
АЛЕКСАНДР I
– Нет, в грудь, клянусь сединами матери! Я не трус, а только двух вещей на свете боюсь: синей куртки жандармской да
тантиной красной юбки…
«Танта», не то теща, не то женина тетка, старая сводня,
бьет его так, что синие очки приходится ему частенько носить
на подбитых глазах.
С этими двумя негодяями у нас такая дружба, что водой
не разольешь. Одного не хватает, чтоб и они вступили в Тайное Общество.
И как только втерлись к нам? И за что мы их полюбили?
Пущин говорит, что это особое русское свойство – любовь
к свинству.
Когда один приятель мой сходил с ума, то все казалось
ему, что дурно пахнет; так и мне кажется все, что пахнет Булгариным.
Сорок тысяч Булгариных не разубедят меня в том, что есть
у нас правда; но мы унижаем ее, себя унижая.
Грибоедов в дни юности, служа в гусарах в Бресте-Литовском, забрался однажды в иезуитский костел на хоры. Собрались монахи, началась обедня. Он сел к органу, – ноты были
раскрыты, – заиграл; играл чудесно. Вдруг смолкли священные звуки и с хоров зазвучала камаринская.
Как бы и нам, начав обедней, не кончить камаринской?
Шли на кровь, а попали в грязь.
Июля 12. А из грязи – опять в кровь. Вчера собрание
у Пущина. Рылеев представлял нам кронштадтских моряков, молоденьких лейтенантов и мичманов. У них образовалось, будто бы, свое Тайное Общество, независимо от нашего.
Сущие ребята, птенцы желторотые; все на одно лицо – Васенька, Коленька, Петенька, Митенька.
– Как легко, – говорит Митенька, – произвести в России революцию: стоит только разослать печатные указы из
Сената…
251
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Ежели, – говорит Коленька, – взять большую книгу с зо-
лотою печатью, написать на ней крупными буквами: «Закон»,
да пронести по полкам, то сделать можно все, что угодно…
– Не надо и книги, – говорит Петенька, – а с барабанным
боем пройти от полка к полку – и все полетит к черту!
По низложении государя предлагали объявить наследни-
ком малолетнего великого князя Александра Николаевича
с учреждением регенции; или поднести корону императрице
Елизавете Алексеевне, – она-де, по известной доброте своей,
согласится на республику; или же, наконец, основать на Кавказе отдельное государство с новой династией Ермоловых,
а потом завоевать Россию. Но главное, не теряя времени, завести тайную типографию в лесах и фабрику фальшивых ассигнаций.
Я уже хотел уйти, вспомнив изречение графа Потоцкого,
когда предлагали ему удить рыбу: «Предпочитаю скучать поиному». Но Рылеев оживил собрание, произнеся речь о цареубийстве.
– Стыдно, – говорит, – чтобы пятьдесят миллионов стра-
дали от одного человека и несли ярмо его…
– Верно! Верно! – закричали в один голос Коленька, Пе-
тенька, Васенька, Митенька. – Мы все так думаем, все пылаем
рвением! Надобно истребить зло и быть свободными!
– Купить свободу кровью!
– Последнюю каплю крови с веселым духом пролить за
отечество!
– Как Курций,
себя на смерть.
1
По преданию, в 362 г. до н. э. на площади в Риме разверзлась
пропасть, означающая, что отечество в опасности, которая может
быть предотвращена, если Рим пожертвует своим сокровищем. Тогда
юноша Марк Курций бросился в пропасть, и она после этого закрылась.
2
Фабий Руллиан, прославившийся в боях с самнитянами.
1
броситься в пропасть, как Фабий,2 обречь
252
АЛЕКСАНДР I
– Господа, я за себя отвечаю, – выскочил вдруг самый молоденький мальчик; голубые глазки, как васильки, румяные
щечки с пушком, как два спелые персика, одет с иголочки, –
видно, маменькин сынок. – Я готов быть режисидом,
хладнокровным убийцею быть не могу, потому что имею доброе сердце: возьму два пистолета, из одного выстрелю в него,
а из другого – в себя: это будет не убийство, а поединок насмерть обоих…
А другой, постарше, точно веселую игру объяснял с такой
улыбкой, которой, сто лет проживу, не забуду:
– Нет, – говорит, – ничего легче, как убить государя во
дворце на выходе: сделать в рукоятке шпаги пистолетик маленький и, нагнув шпагу, выстрелить.
Взял карандашик, бумажку и нарисовал рукоятку шпаги
с отверстием, в которое вкладывается пистолетик игрушечный, наподобие тех, что детям на елку дарят.
– Пулька тоже маленькая, но можно хорошенько прицелиться, прямо в глаз, либо в висок; а то сильным ядом отравить пульку, – тогда и царапины довольно, чтобы ранить насмерть.
И опять заговорили все вместе: убить одного государя
мало, – надо всех…
– Всех изгубить, не щадя ни пола, ни возраста!
– Уничтожить всех без остатка!
– И самый прах развеять по ветру!
– Славные ребята! – начал хвастать Рылеев, когда они
ушли. – Вот бы из кого составить обреченную когорту…
– Задрав рубашонки, розгой бы их, как следует! – проворчал Каховский. – Молоко на губах не обсохло, а уже о крови
мечтают…
– А вы что думаете, князь? – спросил меня Рылеев.
– Знаете, – говорю, – как называется то, что мы делаем?
1
От франц. régicide – цареубийца.
1
но
253
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Как?
– Растление детей.
Он, кажется, не понял; по уходе моем, спрашивал всех, за
что я на него сердит.
Да, растление детей. Убивать гнусно, а говорить об убий-
стве, зная, что не убьешь, еще гнуснее.
Убить государя ничего не стоит: в Царском Селе, на разво-
дах, на выходах, на улице – всегда один, без караула; пожалуй,
и вправду, из игрушечного пистолетика убить можно, а вот не
убьем: «рука не подымется, сердце откажет».
Трусы, что ли? Нет, не трусы. В полку у нас был храбрый
капитан: под картечью и ядрами – как за шахматной партией, а в спальне полотенце убирал на ночь, чтобы мертвеца не
увидеть. Так вот и мы с царем: не знаем, полотенце или привидение?
И Софьин страшный сон вспоминается мне, как бросился
я с ножом убить мертвого. И лицо его, над гробом ее, – живое, но мертвее мертвого.
Выйти из Общества – подло, а оставаться в нем с такими
мыслями – еще подлее. Я не хочу святые мощи как сухую курицу жевать; не хочу растлевать детей; не хочу обедню с камаринской, кровь с грязью смешивать.
Июля 13. Объявил Рылееву, что выхожу из Общества. Он
хотел все обратить в шутку, а когда увидел, что я шутить не
намерен, – вспылил, объяснения потребовал, наговорил дерзостей. Я уже, было, надеялся, что кончится вызовом, но вмешался Пущин и уладил все. Да и сам Рылеев как-то вдруг затих, присмирел, замолчал и отошел от меня, опечаленный,
точно пришибленный.
Мне жаль его: видит, что дела идут скверно, а все бодрит-
ся, бедняжка. «Ежели и все оставят Общество, – объявил намедни, – я не перестану полагать оное существующим во мне
одном».
Может быть, он и прав: блажен, кто верует.
254
АЛЕКСАНДР I
Июля 14. Коссович рассказывал мне о духовном Союзе Татариновой.
– Я, – говорит, – буду хранить в сердце моем ясное свидетельство, что пророческое слово Екатерины Филипповны есть
дар Святого Духа Утешителя. Господь дал ей надо мною
власть: немощи мои несет, питает и животворит мне. Истинно, мать моя, Богом данная. Чувствую, что в отеческий дом
пришел, как дитя к матери.
Катерине Филипповне был вещий сон обо мне, грешном;
велела передать свое благословение.
Он зовет меня к ней; «Одно-де маменькино словцо исцелит вас лучше всех лекарств».
Может быть, пойду. Не все ли равно куда, в Английский
клуб, на ужин к Булгарину или в Филадельфийское Общество?
Июля 15. Ездили с Коссовичем к Татариновой.
На краю города, за Московской заставой, у соснового бора,
три деревянные дачи; ворота на запоре, собаки на цепях, высокий тын с острыми бревнами; не то острог, не то скит. Внутри – темные переходы и лесенки. Комнаты имеют вид моленных: иконы, хоругви, паникадила, ставцы со свечами.
В большой зале – изображение Духа Св., в виде голубя, на потолке, и «Тайная вечеря», во всю стену, картина академика
Боровиковского.
Госпожа Татаринова приняла нас в спальне, тесной келейке, где пахло лекарствами, ладаном и мускусом. Несмотря на
июль месяц, натоплено и народу множество. Кого тут только
не было: тайный советник, директор департамента в бывшем
дядюшкином министерстве, Василий Михайлович Попов;
статский советник, директор Человеколюбивого Общества,
Мартын Степанович Пилецкий; штабс-капитан Гагин; отставной поручик, племянник генерал-губернатора, мой бывший
соперник по танцовщице Истоминой, Алеша Милорадович;
командир лейб-гвардии егерского полка, генерал-майор Головин; и какой-то старенький приказный, Лохвицкий, в сюртуч-
255
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ке мухояровом, так называемое кувшинное рыло; и девица
Пипер, госпожи Загряжской ключница; и прачка Лукерья;
и Прасковья Убогая, должно быть, нищенка с церковной паперти.
Но любопытнее всех – Никитушка. Солдат, бывший му-
зыкант Первого кадетского корпуса, а ныне титулярный советник (в сей чин возведен за пророчества), Никита Иванович Федоров – после маменьки первый у них наставник
и пророк; старичок плюгавый, в засаленном фраке, со Станиславом в петлице и медною серьгою в ухе; похож на старого будочника; малограмотен, буквы с нуждою ставит, а музыкант отменный: слагает священные гимны на голос русских
песен.
Никитушка сидел у маменькиных ног на низенькой ска-
меечке и перебирал тихонько струны на гуслицах.
Госпожа Татаринова полулежала, больная, в спальных ко-
жаных креслах. Лицо изможденное, сухое, смуглое; на верхней губе усики; похожа не то на старую цыганку, не то на Божью Матерь Одигитрию, чей образ тут же висел, в головах над
постелью. Глаза – прозрачно-желтые, – должно быть, в темноте как у кошек светятся. Никогда я не видывал у женщин
таких мужских глаз; и это мужское в женском весьма привлекательно.
Обращение светское: урожденная баронесса Буксгевден,
воспитанница Смольного; говорит по-французски лучше, чем
по-русски.
– Если вам не понравится в нашем Филадельфийском Об-
ществе, – сказала мне с достоинством, – покорнейше просим
только не рассказывать: мир имеет и без того довольно предметов для осуждения.
И потом – на ухо, с таким ласковым видом, как будто мы
с нею старые друзья:
– Я знаю, у вас большое горе; но имейте надежду на Го-
спода…
256
АЛЕКСАНДР I
Я боялся, что заговорит о Софье; кажется, тотчас же встал
бы и ушел. Но, должно быть, поняла, что нельзя об этом говорить, замолчала и потом прибавила:
– Сердце человеческое подобно тем древам, кои не прежде испускают целебный бальзам свой, пока железо им самим не нанесет язвы…
Наконец спросила прямо, просто, почти грубо, – но и грубость сия мне понравилась: верю ли в Бога? И когда я сказал,
что верю:
– Не знаю, – говорит, – как вы, князь, а я давно заметила,
что никто не отвергает Бога, кроме тех, кому не нужно, чтобы
существовал Он.
– Или, быть может, – добавил я, – кому нужно, чтобы не
существовал Он.
– Вот именно, – сказала, наклонив голову, как бы в знак
совершенного согласия нашего.
Заметив, что я удивляюсь, как Никитушка с генералом Головиным обходится вольно, а тот с ним – почтительно, сказала по-французски, не без тонкой усмешки:
– Не надобно удивляться тому, что действия духовные
открываются в наше время преимущественно среди низшего класса, ибо сословия высшие, окованные прелестью европейского просвещения, то есть утонченного служения миру
и похотям его, не имеют времени предаваться размышлениям душеспасительным; наконец, при самом начале христианства, на ком явились первые знаки действия Духа Божьего? Не на малозначащих ли людях, в народе презренном
и порабощенном, минуя старейшин, учителей и первосвященников?
И заключила по-русски, положив руку на голову Никитушки с материнскою нежностью:
– Непостижимый Отец Светов избрал некогда рыбарей
и простых людей; так и ныне изволит Он обитать с ними. Ты
что думаешь, Никитушка?
257
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Точно так, маменька; ручку позвольте, ваше превосходи-
тельство! Немудрое избрал Бог, дабы постыдить мудрых века
сего! Как и в песенке нашей поется:
Дураки вы, дураки,
Деревенски мужики,
Ровно с медом бураки!
Как и в этих дураках
Сам Господь Бог пребывает, –
запел вдруг голоском тонким, перебирая струны на гуслицах. И прачка Лукерья, и Прасковья Убогая, и девица Пипер, и приказный, кувшинное рыло, и статский советник
Попов, и генерал-майор Головин – все подпевали Никитушке.
Вспомнились мне слова Грибоедова о том, что простой на-
род разрознен с нами навеки; а ведь вот не разрознен же тут?
Полно, уж не это ли путь к спасению, к соединению несоединенного?
– Ну что, как? – спросил меня Коссович, выходя от ма-
меньки.
– Умна, – говорю, – чрезвычайно умна!
Старичок покачал головой.
– Вы, – говорит, – князь, приписываете уму то, что проис-
текает из Премудрости Божественной…
От Бога ли, не знаю, а только, и впрямь, вещая баба.
Июля 19. Повадился я к маменьке. Думал, будет смеш-
но, – нет, жутко. И все еще не знаю, что это, мудрость или
безумие, святыня или бесовщина? А может быть, то и другое
вместе! Как в Никитушкиных песенках, – слова святые, а музыка такая, что плясать бы ведьмам на шабаше. А ведь и маменькины детки пляшут, радеют под эту музыку.
– Радение есть радование, – говорит Коссович: – как бы
духовный бал, в коем сердце предвкушает тот брачный пир,
258
АЛЕКСАНДР I
где ликуют девственные души. Сам царь Давид пред Кивотом
Завета плясал. Пляшем и мы, яко младенцы благодатные, пивом новым упоенные, попирая ногами всю мудрость людскую
с ее приличиями. И вот что скажу вам, князь, как медик: святое плясанье, движение сие, как бы в некоем духовном вальсе,
укрепляет нарочито здравие телесное, ибо производит в нас
такую транспирацию, после коей чувствуем себя, как детки
малые, резвыми и легкими…
Так-то все так, – а жутко.
Престранную запел намедни Никитушка песенку:
На седьмом на небеси
Сам Спаситель закатал!
Ах, душки, душки, душки!
У Христа-то башмачки
Сафияненькие,
Мелкостроченные!
В словах сих, почти бессмысленных, некий священный
восторг сочетался с кабацкою удалью. А у тайного советника
Василия Михайловича Попова, вижу, и руки, и ноги вдруг зашевелились, задергались, – кажется, вот-вот пойдет плясать,
как на Лысой горе.
И смех, и ужас напал на меня, – хлад мраза тонка, как говорят мистики.
Июля 20. Тайный советник Попов намедни при всех объявил:
– Я, маменька, имею намеренье сапоги чистить, что принимаю за совершенную волю Божью, – только стыжусь…
– Чего же ты стыдишься, дружок?
– А Прошка что скажет?
– А ты, Вася, смирись, – посоветовал Никитушка.
– Были мы в субботу в баньке с Мартыном Степанычем, –
продолжал Попов: – окатились холодною водою трижды, во
259
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
имя Отца, и Сына, и Святого Духа. А Мартын Степаныч и говорит: «Дай, говорит, Вася, я тебя еще раз окачу». Взял шайку
и во имя Святой Девы Марии вылил на меня воду, и тотчас же
как бы разверзлась некая хлябь из внутреннего неба моего
и чистейшею рекою всего меня потопила. И ощутил я, что
Матерь Господа пременяет звездное тело души моей на лунное свое тело и в ночи Сатурна открывает свет премудрости…
И Мартын Степанович Пилецкий все это подтвердил
в точности.
А с приказным, кувшинным рылом, тоже на днях было чудо.
– Сижу я, – говорит, – у именинника, головы купеческо-
го, Галактиона Ивановича, и вижу, штаны у меня худы, в дырах; устыдился, хотел закрыть, а внутренний глас говорит: «не
закрывай, се слава твоя!» И внезапно приятным ужасом духовным исполнился я, так что все бытие мое трепетало…
Потом о новоявленных мощах преподобного Феодосия
Тотемского заговорили.
– Вот, – говорит штабс-капитан Гагин, – премудрый Не-
втон, соединивший математику с физикой, умер и сгнил,
а наш русский простячок, двести лет в земле лежа, не сгнил…
Тут все глумиться начали над суетным разумом человече-
ским, коего свет подобен-де свету гнилушки.
А Попов покосился в мою сторону. Лицо у него бескров-
но-бледное, бледно-голубые глаза «издыхающего теленка»
(как сказала одна дама о Сперанском), а огоньки ведьмины
в них так и прыгают.
– Многие, – говорит, – нынче стали смердеть ученостью
и самым смердением сим похваляться. Пяточки бы им поджарить, предать плоть во измождение, да спасется дух…
Уж не заболел ли я и вправду белой горячкой? Мамень-
ка – умная женщина Как же терпит она? Или ей на руку?
260
Дураки вы, дураки,
Ровно с медом бураки…
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]