Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Царство зверя II. Александр I
.pdf
АЛЕКСАНДР I
тяжелый, пристальный, что, кажется, чуть-чуть косит; и во
всем облике что-то тяжелое, застывшее, недвижное, как будто
окаменелое. Говорили о сходстве его с Наполеоном; но если
и было сходство, то не в чертах, а в чем-то другом.
Росту ниже среднего; мешковат, сутул, одно плечо выше
другого, как у людей много пишущих. Одет небрежно; длиннополый мундир сшит плохо, должно быть, каким-нибудь
уездным жидом; зеленое сукно на спине выгорело; золото погон потемнело. Ордена св. Владимира с бантом, св. Анны, Пурлемерит
года.
чит!» – подумал Рылеев, почему-то сразу насторожившись
с безотчетною враждебностью.
ние Северного Общества с Южным, – начал он, глядя на Рылеева в упор своим пристальным, как будто косящим, взглядом. – А для сего нам нужно бы знать с точностью ваши
намерения, как всей Директории здешней, так и лично ваши,
Кондратий Федорович: я хотел бы знать, какой именно образ
правления полагаете вы для России удобнейшим?
очереди – Северо-Американскую республику, Наполеоновскую империю, революционный террор, Английскую, Французскую, Испанскую конституции; выхвалял достоинства
каждого из этих правлений, а когда Рылеев указывал на недостатки, торопливо соглашался и переходил к следующему.
Похоже было не то на судебный допрос, не то на школьный
экзамен.
нять неприличие допроса.
1
и золотая шпага за храбрость: герой Двенадцатого
«А ведь и в самом деле, пожалуй, Наполеона из себя кор-
Пестель, не затрудняясь, приступил к делу.
– Я приехал в Петербург, дабы предложить вам соедине-
Беседа длилась больше двух часов. Пестель предлагал по
– У вас метод сократовский, – заметил Рылеев, давая по-
1
От франц. pour les mérites – за заслуги.
141
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Да, я люблю древних, – не понял или не пожелал понять
Пестель и продолжал экзамен.
Рылеев злился, и чем больше злился, тем больше себя вы-
давал; но в то же время наслаждался беседою, как умною книгою, от которой нельзя оторваться. «Умный человек в полном
смысле этого слова», – вспомнился ему отзыв Пушкина о Пестеле. Что бы ни говорил он, приятно было слушать: в самом
звуке голоса была чарующая уветливость, и логика пленяла,
как женская прелесть.
Время летело так быстро, что Рылеев удивился, заметив,
что уже темнеет: казалось, прошло не два, а полчаса. И еще
казалось, что, слушая Пестеля, впадает он в какой-то магнетический сон, жуткое и сладкое оцепенение, – как змея под музыкой. А может быть, и лихорадка начиналась к вечеру; иногда пробегал по телу легкий озноб, как бывает в самом начале
жара, похожий на чувство уютной сонности.
– Послушайте, Пестель, – попытался он стряхнуть
чару, – у вас все ясно и просто, как дважды два четыре, но политика – не математика, люди – не цифры и чувства – не
выкладки…
– О, разумеется! – согласился Пестель: – политика – не
умозрение отвлеченное, а плоть и кровь, сама жизнь народов,
сама история. Обратимся же к истории…
«И, начав от Немврода,
леев, – медленно переходил он через все изменения законодательств; коснулся Греции, Рима, показывая, сколь мало понята
была древними вольность, лишенная представительства народного; пронесся быстро мимо Средних веков, поглотивших
гражданскую вольность и просвещение; приостановился на
революции французской, не упуская из виду, что и оной цель
не достигнута; наконец, пал на Россию и ввел меня в свою республику».
1
Немврод – царь Вавилонский (2-е тысячелетие до н. э.).
1
– рассказывал впоследствии Ры-
142
АЛЕКСАНДР I
– Должно сознаться, что все предшественники наши
в преобразовании государств были ученики, да и сама наука
в младенчестве! – воскликнул Рылеев с восхищением.
Но Пестель, пропустив мимо ушей похвалу, продолжал
экзамен.
– Итак, мы с вами согласны?
– Да, во всем!
– Какое же ваше мнение насчет меры к приступлению
к действию? – проговорил Пестель медленно, упирая на каждое слово.
Рылеев давно уже предчувствовал этот вопрос; видел его
сквозь магический сон, как змея видит чарующий взор своего
заклинателя. Понял, что Пестель – не то, что все они, – романтики, словесники, мечтатели: для него понять – значит решить,
сказать – значит сделать. И впервые показалось Рылееву все
легкое в мечтах – на деле грозным, тяжким, ответственным.
– Не знаю, – невольно потупился он, но и не видя чувствовал на себе тяжелый взгляд: – мы еще не готовы, не решили
многого…
– Не решили? Не знаете? У вас тут Никита Муравьев все
пишет конституции. А нам не перьями действовать… Да, от
размышления до совершения весьма далече… Так как же,
Кондратий Федорович?
– Что вы меня все спрашиваете, Павел Иванович? – поднял Рылеев глаза и вдруг почувствовал, что вот-вот разозлится
окончательно, наговорит ему дерзостей. – А вы-то сами как?
– Как мы? – ответил Пестель тотчас же с готовностью,
тихо и как будто задумчиво. – Мы полагаем, – всех…
– Что всех?
– Истребить всех, начать революцию покушением на
жизнь всех членов царской фамилии. Les demimesures ne
valent rien; nous voulons avoir maison nette… Вы по-фран цузски говорите?
– Нет, не понимаю.
143
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Полумеры ничего не стоят; мы хотим – дотла, дочи-
ста, – на всякий случай перевел он и прислушался к шагам
в соседней комнате.
– Кто это?
– Жена моя.
– При ней можно?
– Можно, – невольно усмехнулся Рылеев. – Впрочем, если
вы беспокоитесь…
– Нет, помилуйте. Я, кажется… Извините, Бога ради,
я иногда бываю очень рассеян: о другом думаю, – улыбнулся
Пестель неожиданной, простодушной улыбкой, от которой
лицо его вдруг изменилось, помолодело и похорошело.
«Чудак!» – подумал Рылеев, и ему показалось, что как ни
пристально глядит на него Пестель, а не видит лица его, смотрит поверх или сквозь него, как сквозь стекло.
Шаги затихли.
– О чем, бишь, мы? – продолжал Пестель. – Да, – всех
или не всех?.. Так вы не решили, не знаете?
– Знаю одно, – опять хотел возмутиться Рылеев, – еже-
ли – всех, то вся эта кровь на нас же падет. Убийцы будут ненавистны народу и мы с ними. Подумайте только, какой ужас
подобные убийства произвести должны! Мы вооружим всю
Россию…
– О, конечно, мы об этом подумали и решили принять
меры. Избранные к сему должны находиться вне Общества;
когда сделают они свое дело, оно немедленно казнит их смертью, как бы отмщая за жизнь царской фамилии, и тем отклонит от себя всякое подозрение в участии. Нам надобно быть
чистыми от крови. Нанеся удар, сломаем кинжал.
Рылеев вспомнил, что почти теми же словами думал он
о Каховском; но это была его самая тайная, страшная мысль,
а Пестель говорил так просто.
– Сколько у вас? – спросил он так же просто.
– Сколько чего?
144
АЛЕКСАНДР I
– Людей, готовых к действию.
– Двое.
– Кто?
– Якубович и Каховский.
– Надежные?
– Да… Впрочем, не знаю, – замялся Рылеев, вспомнив давешний свой разговор с «храбрым кавказцем». – Якубович,
тот, пожалуй, не совсем. Каховский надежнее.
– Значит, один-двое. Мало. У нас десять. С вашими двенадцать или одиннадцать. И то мало…
– Сколько же вам?
– А вот, считайте.
Сжал пальцы на левой руке, готовясь отсчитывать правою.
– Ну-с, по одному на каждого. Сколько всех?
Держа руки наготове, ждал.
Ночь была светлая, но от высокой стены перед самыми окнами темно в комнате; и в темноте еще белее белая рука с алмазным кольцом, которое слабо поблескивало в глаза Рылееву. Опять чарующий взор заклинателя, опять магический сон.
– Ну, что ж, называйте, – как будто приказал Пестель.
И Рылеев послушался, стал называть:
– Александр Павлович.
– Один, – отогнулся большой палец на левой руке.
– Константин Павлович.
– Два, – отогнулся указательный.
– Михаил Павлович.
– Три, – отогнулся средний.
– Николай Павлович.
– Четыре, – отогнулся безымянный.
– Александр Николаевич.
– Пять, – отогнулся мизинец.
Темнело ли в глазах у Рылеева, темнело ли в комнате, но
ему казалось, что Пестель куда-то исчез, и остались только эти
белые руки, отделившиеся от тела, висящие в воздухе, при-
145
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
зрачные. И пальцы на них шевелились, проворные, как белые
кости на счетах. Он все называл, называл; пальцы считали, считали, и, казалось, этому конца не будет.
– Этак и конца не будет! – проговорил из темноты чей-то
голос, тоже призрачный. – Если убивать и в чужих краях, то
конца не будет; у всех великих княгинь – дети… Не довольно
ли объявить их отрешенными? Да и кто захочет окровавленного престола? Как вы думаете?
Рылеев хотел что-то сказать, но не было голоса: душная тя-
жесть навалилась на него, как в бреду.
– А знаете, ведь это ужасное дело, – заговорил опять из
темноты тот же призрачный голос: – мы тут с вами, как лавочники на счетах, а ведь это кровь…
Мысли у Рылеева путались; не знал, кто это, – он ли сам ду-
мает, или тот говорит.
– Да ведь как же быть? С филантропией не только рево-
люции не сделаешь, но и шахматной партии не выиграешь.
Редко основатели республик отличаются нежною чувствительностью… Не знаю, как вы, а я уже давно отрекся от всяких чувств, и у меня остались одни правила. И в Писании сказано: никто же возложа руку свою на рало и зря вспять, не
управлен есть в царствие Божие…
Рылееву вспомнилось, как эти самые слова говорил он Бес-
тужеву. Да кто же это? Пестель? Какой Пестель? Откуда взялся? Вошел прямо с улицы. Может быть, совсем и не Пестель,
а черт знает кто?
Рылеев с усилием встал и пошел к двери.
– Куда вы?
– За лампой. Темно.
Вернулся в кабинет с лампою. При свете Пестель оказался
настоящим Пестелем. Опять заговорил о чем-то. Но Рылеев
уже не отвечал и почти не слушал; думал об одном: поскорей
бы гость ушел. Голова кружилась; когда закрывал глаза, то
мелькали белые руки по красному полю.
146
АЛЕКСАНДР I
– Нездоровится вам? – наконец заметил Пестель.
– Да, немного, голова болит… Ничего, пройдет. Говорите,
пожалуйста, я слушаю.
– Нет, зачем же? Я вас и так утомил. Лучше зайду в другой
раз, если позволите. Да мы, кажется переговорили уже обо
всем.
Вышли в столовую.
– Не знаете ли, Кондратий Федорович, – сказал Пестель,
прощаясь, – где бы тут у вас в Петербурге шаль купить?
– Какую шаль?
– Обыкновенную, турецкую или персидскую. Для подарка.
– Не знаю. Надо жену спросить. Натали, поди сюда, –
крикнул он в гостиную.
Вошла Наталья Михайловна. Рылеев представил ей Пестеля.
– Вот Павел Иванович спрашивает, где бы турецкую шаль
купить.
– А вам для кого, для пожилой или молоденькой? – спросила Наталья Михайловна.
– Для сестры. Ей семнадцать лет.
– Ну, тогда не турецкую, а кашемировую, легонькую. Я намедни у Айбулатова, в Суконной линии, видела прехорошень-
1
кие блё-де-нюи,
Пестель спросил номер лавки и записал в книжечку.
– Только смотрите, торговаться надо. Умеете?
– Умею. В английском магазине намедни эшарп
купил за двадцать пять и блондовых кружев по девяти с половиной за аршин. Не дорого?
– Ну и не дешево, – засмеялась Наталья Михайловна: –
мужчинам дамских вещей покупать не следует.
1
От франц. bleu de nuit – темно-синий.
2
От франц. écharpe – шарф.
3
Ряд дырочек, в которые пропускается лента (франц. trou-trou).
со звездочками. Нынче самые модные…
2
тру-тру3
147
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Промолчала и прибавила с любезностью:
– Сестрица с вами живет?
– Нет, в деревне. У меня их две. Уездные барышни. Петер-
бургских гостинцев ждут не дождутся. Каждой надо по вкусу, – вот по лавкам и бегаю…
– Избаловали сестриц?
– Что поделаешь? Они у меня такие красавицы, умницы.
Особенно старшая. Мы с нею друзья с детства. Меня вот все
в полку женить хотят. А по мне, добрая сестра лучше жены…
– Ну, влюбитесь – жéнитесь.
– Да я уж влюблен.
– В кого?
– Да в нее же, в сестру.
– Ну, что вы, Бог с вами! Разве можно?..
– Еще как! – улыбнулся Пестель, и опять лицо его помоло-
дело, похорошело.
Но Рылееву почудилось в этой улыбке что-то робкое, жал-
кое, как в улыбке тяжелобольного или бесконечно усталого.
Понять – значит решить, сказать – значит сделать, – полно,
так ли? Счет убийств по пальцам и эшарп тру-тру; чувств не
имеет, а в сестрицу влюблен. Не такой же ли и он мечтатель,
как все они, – только лжет искуснее? Не говорит ли больше,
чем делает? «Наполеон без удачи…» – усмехнулся Рылеев
и решил окончательно: «он враг; или я, или он».
Пестель ушел. Подали ужин. Рылеев ничего не ел и лег
спать. Наталья Михайловна проверила счет по хозяйству, помолилась и тоже легла.
Как всегда перед сном, говорила мужу о делах: о прода-
же сена и овса в подгородной деревушке Батове, Рождествене тож, о переводе мужиков с оброка на барщину, о недоимках, о мошеннике-старосте, о взносе семисот рублей
процентов в ломбард, о взятке секретарю в Сенате по тяжебному делу матушки. Наконец заметила, что он ее не слушает.
148
АЛЕКСАНДР I
– Спишь, Атя?
– Нет, а что?
– Как что? Я говорю, а ты не слушаешь… Так вот всегда!
Ни до чего тебе дела нет, кроме Общества. Но если тебе Общество дороже всего, так и скажи прямо. Ведь ты не один.
«Конституция, революция, республика», – а мы-то с Настенькой чем виноваты?..
Говорила плачущим голосом; подождала, не ответит ли. Но
он молчал.
– Ну, подумай, Атя: ведь, если что, не дай Бог, случится с тобой, я не вынесу! Так и знай, погубишь и меня и Настеньку…
– Наташа, – сказал он, сердито переворачиваясь с боку на
бок, – сколько раз просил я тебя не говорить пустяков. Ну,
какое там Общество! Одни разговоры… Можешь быть спокойна: ничего со мной не будет… Ну, полно же, полно, дружок,
не мучай себя, не расстраивай, спи с Богом.
– Ах, Атя, Атечка, родненький!.. Ну, что тебе, что тебе это
Общество? Ведь сколько можно и так добра сделать! Ведь какой ты у меня умница, какие стихи пишешь, как начальство
тебя любит! Ушел бы совсем от них. Зажили бы тихо, смирно,
счастливо. Ну, чего еще нужно, Господи!..
Он обнял ее молча, с нежностью. Затихла, еще несколько
раз тяжело вздохнула, как маленькие дети, когда засыпают,
наплакавшись, и скоро услышал он знакомый, смешной, тоненький храп. В первые дни после свадьбы, когда он восхвалял
ее в стихах:
Краса природы, совершенство,
Она моя! она моя!
– удивлял и огорчал его этот храп; а теперь сладко баюкал,
как старая детская песенка.
Но сегодня и под эту песенку долго не мог уснуть. Было
душно от натопленной печки, от пуховиков двуспальной по-
149
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
стели, от собственного жара и жаркого тела Наташи, от этих
милых, слабых сонных рук, которые обвили его, сковали, как
тяжкие цепи.
Мне нет преграды, нет законов.
И чтоб ее не уступить,
Готов царей низвергнуть с тронов
И Бога в небе сокрушить! –
писал когда-то. А вот теперь наоборот: чтоб их низвергнуть,
надо ее уступить.
Наконец задремал, но тотчас же проснулся; видел во сне
что-то страшное, не мог вспомнить что и только повторял про
себя, в ужасе: «Что это? Что это?..»
Часы в столовой тикали: зеленая лампадка теплилась; слы-
шался тоненький храп. Все, как всегда. Но во всем – новое,
страшное – наяву, как во сне. Что это? Что это?
Вдруг понял что. На одно мгновение с ослепляющей ясно-
стью, какая бывает только у внезапно проснувшихся ночью,
в совершенной тишине, в совершенном одиночестве, – понял,
что не когда-то, не где-то, а тут же, сейчас – вот она, смерть.
Готов ли он? Не права ли Наташа? Не уйти ли, пока еще не
поздно?
Но мгновенье прошло, смерть отступила, уже перестал он
ее понимать и подумал с обычною ложью, с обычною легкостью:
«Нет, поздно… Ну, что ж, смерть, так смерть!»
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]