Царство зверя II. Александр I

Но матери уже не было в комнате, когда очнулась во вто­рой раз, окончательно. Послышались шаркающие шаги Про­кофьевны – и вдруг вблизи знакомый голос:

Обвив ему шею руками, она вся прижималась к нему, це­плялась за него, как утопающая.

– Папенька! Папенька! Папенька!

Немного приподнялась, отстранилась и всего оглядывала, ощупывала, как будто желала убедиться, что это он. Да, он, жи­вой, настоящий, не холодная мертвая кукла, не древний рим­ский император, а живой, родной, теплый, настоящий папень­ка. Оглядывала, ощупывала, трогала пальцами. Вот пухлые бритые щеки с ямочками, с двумя полосками золотистых баке­нов, и мягкий раздвоенный подбородок, и гладкий плешивый лоб с остатками белокурых вьющихся волос, начесанных кверху, и между нависшими бровями – морщинка, не гневная, а толь­ко грустная, жалкая; и жалкие, грустные, детские прозрачно-го­лубые глаза; и на губах, прелестно очерченных, юных, улыбка не лукавая, а пленительно-нежная, тоже детская, беспомощная. И сутулые плечи, немного наклоненные вперед; и тучный, но все еще стройный стан, затянутый в узкий темно-зеленый кавалер­гардский мундир с серебряными погонами; и стройные, словно изваянные, ноги в лакированных ботфортах с острыми кончи­ками. Да, весь родной, любимый, возлюбленный.

– Ну, где же здорова? Вон кашляешь, голова горячая,

– Да что тут было? Что такое? Скажи… – Нет, не надо. Не говорите, не спрашивайте! Ничего не

Он думал, что она бредит; но, вглядевшись в лицо ее, по-

Несколько лет назад прошел слух, будто сочинителя Пуш­кина высекли розгами в тайной полиции; лучшие друзья поэ­та передавали об этом с добродушной веселостью. – «Может ли быть?» сомневались одни. – «Очень просто, – объясняли другие: – половица опускная, как на сцене люк, куда черти проваливаются; станешь на нее и до половины тела опустишь­ся, а внизу, в подполье, с обеих сторон по голому телу розга­ми – чик, чик, чик. Поди-ка пожалуйся!»

Из приотворенной двери высунул голову с плоским дере­вянным, кукольным лицом адъютант Аракчеева, немец Клейнмихель.

– Не думаете ли вы, сударь, отлынять от службы, видя, что у меня камер-юнкерствовать не можно? – говорил Аракчеев гнусавым, ровным, тихим, почти шепотным голосом: нельзя

Голицыну случалось видеть Аракчеева; но теперь вгляды-

Лет за пятьдесят. Высок ростом, сутул, костляв, жилист.

– Я люблю, чтобы все дела шли порядочно, – скоро,

Аракчеев кивнул головой в знак того, что аудиенция кон-

Голицын подошел к столу.

Подал ему бумагу, на которой большими буквами, крас­ным карандашом, его, Аракчеева, собственной рукой написа­но было с тремя ошибками, в пяти словах: «Возвратить бума­ги сии по ненадобию в оных».

– Вы уж на меня, старика, не погневайтесь, – посмотрел ему не в глаза, а в брови (никогда не смотрел собеседнику прямо в глаза), и лицо его вдруг сделалось ехидно-ласковым. – Я человек простой, неученый; как бедный новгородский дво­рянин, совершенно по-русски воспитан; у дьячка учился гра­моте, по Часослову: мудрено ли, что мало знаю? Вот и в записке вашей, – при простом уме моем, никак в толк не возьму, – о какой конституции писано? Сколько лет на свете живши, о том не слыхал и полагал доселе, что у нас в России правление самодержавное…

Вдруг встал, перешел от стола к камину и поманил Голи­цына пальцем: не хотел, должно быть, чтобы адъютант слы­шал. Когда Голицын подошел, взял его за пуговицу и зашептал почти на ухо, еще ласковей, вкрадчивей:

– Я всегда, ваше сиятельство, в оном несчастлив, что обо мне дурно публика думает. Ну, да ведь и то сказать, один ум­ный человек спрашивал: сколько дураков нужно, чтобы соста­вить публику? Посему и не весьма опасаюсь санкт­петербургского праздноглаголания: собака лает, ветер носит. Была бы совесть чиста… Вещица сия, изволите видеть, как на­зывается?

– Экран, да-с! Ну, так вот и ваш покорный слуга все равно,

«А ведь не глуп, – удивился Голицын. – Только что ему от

А тот вдруг медленно-медленно приоткрыл один глаз, как

– А что, князь, давно ли вы членом Тайного Общества? – О каком Тайном Обществе, ваше сиятельство, говорить