Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Царство зверя II. Александр I
.pdf
АЛЕКСАНДР I
В изнеможении опустилась на подушки, вздохнула чуть
слышным вздохом:
– Перекрести.
– Господь с тобою, дружок, спи с Богом! – поцеловал
он ее в закрытые глаза и почувствовал, как под губами его
ресницы ее слабо шевелятся – два крыла засыпающей бабочки.
Подождал, посмотрел, – дышит ровно, спит, – пошел
к двери, остановился на пороге, оглянулся: почудилось, что она
зовет. Но не звала, а только смотрела ему вслед молча, широко
раскрытыми глазами, полными ужаса; и ужасом дрогнуло
сердце его. Не остаться ли?
Вернулся.
– Еще раз… Обними… Вот так! – прильнула губами к губам его, как будто хотела в этом поцелуе отдать ему душу
свою.
– Ну, ступай, ступай! – оторвалась, оттолкнула его. – Не
надо, полно, не бойся… Скоро вместе, скоро…
Не договорила или не расслышал он, только часто потом
вспоминал эти слова и угадывал их недосказанный смысл.
Выйдя из комнаты, велел Дмитрию Львовичу, если что случится ночью, послать за ним фельдъегеря. Сел в коляску, давно
у крыльца ожидавшую, и уехал в Красное.
На следующее утро проснулся поздно. Посмотрел на
часы: половина восьмого, а маневры в девять. Позвонил камердинера, спросил, не было ли за ночь фельдъегеря. Не
было. Успокоился. Напился чаю в постели. Торопливо умылся, оделся, вышел в уборную, где ожидали бывший начальник
главного штаба, многолетний друг и спутник его во всех путешествиях, князь Петр Михайлович Волконский, старший
лейб-медик, баронет Яков Васильевич Виллие, родом шотландец, и лейб-хирург Дмитрий Клементьевич Тарасов, который приступил к обычной перевязке больной ноги государевой.
221
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Вглядываясь украдкою в лица, государь тотчас догадался,
что от него скрывают что-то.
1
– Quomodo vales?
шутливо, как всегда это делал во время перевязки.
– Bene valeo, autocrator,2 – ответил тот.
– А на дворе, кажется, ветрено? – продолжал государь
с той же притворною беспечностью, переводя взор с лица на
лицо, все тревожнее, все торопливее.
– К дождику, ваше величество!
– Дай Бог. Посвежеет – людям легче будет.
И, быстро обернувшись к Волконскому, который стоял
у двери, опустив голову, потупив глаза, спросил его тем же
спокойным голосом:
– Какие новости, Петр Михайлович?
Тот ничего не ответил и еще ниже опустил голову.
Виллие странно-внезапно и неуклюже засуетился, подо-
шел к государю, осмотрел ногу его и сказал по-английски:
– Прекрасно, прекрасно! Скоро совсем здоровы будете,
ваше величество!
– До свадьбы заживет? – усмехнулся государь, вдруг по-
бледнел и, все больше бледнея, посмотрел на Виллие в упор.
– Что такое? Что такое? Да говорите же…
Но и Виллие также не ответил, как Волконский. В это вре-
мя Тарасов надевал осторожно ботфорт на больную забинтованную ногу государя. Государь оттолкнул его, сам натянул
сапог, вскочил, схватил Виллие за руку и тихо вскрикнул:
– Фельдъегерь?
– Точно так, ваше величество, только что прибыл…
И с решительным видом, с каким во время операции вон-
зал нож, подтвердил, что уже прозвучало в безмолвии:
– Все кончено: ее не существует.
1
Как здоровье? (лат.)
2
Хорошо, самодержец (лат.).
– заговорил он с Тарасовым по-латыни,
222
АЛЕКСАНДР I
Государь закрыл лицо руками. Тарасов перекрестился.
Волконский, отвернувшись в угол, всхлипывал.
– Ступайте, – проговорил государь, не открывая лица.
Все вышли. Думали, маневры отменят. Но через четверть
часа послышался звонок из уборной. Туда и назад и опять туда
пробежал камердинер Мельников, неся государеву шпагу,
перчатки и высокую треугольную шляпу с белым султаном.
Минуту спустя государь вышел в приемную, где ожидали
все штабные генералы, начальники дивизии, батальонные командиры, чтобы сопровождать его на военное поле. Вступив
с ними в беседу, он предлагал вопросы и пояснял ответы
с обычною любезностью.
«Я наблюдал лицо его внимательно, – вспоминал впоследствии Тарасов, – и, к моему удивлению, не увидел в нем
ни единой черты, обличающей внутреннее положение растерзанной души его: он до того сохранял присутствие духа,
что, кроме нас троих, бывших в уборной, никто ничего не заметил».
В двенадцатом году в Вильне, когда государь танцевал на
балу, уже зная, что Наполеон переступил через Неман, было
у него такое же лицо: совершенно спокойное, неподвижное,
непроницаемое, напоминавшее маску или Торвальдсенов
мрамор, ту холодную белую куклу, которую маленькая Софья
когда-то согревала поцелуями.
На часах было девять, когда он сошел с крыльца и сел на
лошадь.
Начались маневры. Обычным бравым голосом, от которого солдатам становилось весело, выкрикивал команду: «Товсь!»
(«К стрельбе изготовься!»); с обычным вниманием замечал все
фронтовые оплошности: качку в теле, шевеление под ружьем,
неравенство в плечах, и версты за две, в подзорную трубку, –
султаны не довольно прямые; у одного штаб-офицера – уздечку недостающую, у другого – оголовие на лошади неформенное. Но вообще остался доволен и милостиво всех благодарил.
223
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Когда маневры кончились, вернулся во дворец, отказался
от полдника, переоделся наскоро, сел в коляску, запряженную
четверней по-загородному, и поскакал на дачу Нарышкиных.
Кучер Илья, все время понукаемый, гнал так, что одна ло-
шадь пала на середине дороги, и в конце, при выезде на Петергофское шоссе, – другая.
Что произошло на даче Нарышкиных, государь не мог по-
том вспомнить с ясностью.
Темный свет, как во сне, и незнакомо-знакомые лица, как
призраки. Он узнавал среди них то Марью Антоновну, которая бросалась к нему на шею с театрально-неестественным
воплем: «Alexandre!» и с давнишним запахом духов противноприторных; то Дмитрия Львовича, который хотел плакать
и не мог, только высовывал язык неистово; то старую няню
Василису Прокофьевну, которая твердила все один и тот же
коротенький рассказ о кончине Софьи: умерла так тихо, что
никто не видел, не слышал; рано утром, чуть свет, подошла
к ней Прокофьевна, видит, – спит, и отойти хотела, да что-то
жутко стало; наклонилась, позвала: «Софенька!» – за руку взяла, а рука как лед; побежала, закричала: «Доктора!» Доктор
пришел, поглядел, пощупал: часа два, говорит, как скончалась.
В комнате, обитой белым атласом с алыми гвоздичками,
открыта дверь на балкон. Пахнет после дождя грозовыми цветами, земляною сыростью и скошенными травами. Вдали, освещенные солнцем белые, на черно-синей туче, паруса. От ветра колеблется красное пламя дневных свечей, и легкая прядь
волос, из-под венчика вьющихся, на лбу покойницы шевелится. В подвенечном платье, том самом, которого не хотела примеривать, лежала она в гробу, вся тонкая, острая, стройная,
стремительная, как стрела летящая.
Он прикоснулся губами к холодным губам, увидел на гру-
ди ее маленький портрет императрицы Елизаветы Алексеевны, из золотого медальона вынутый, – нельзя класть золота
в гроб, – и глаза его встретились с глазами князя Валерьяна
224
АЛЕКСАНДР I
Михайловича Голицына, стоявшего у гроба с другой стороны:
Софья была между ними, как будто соединяла их – любимого
с возлюбленным.
Но темный свет еще потемнел, дневные огни закружились
зелено-красными пятнами, и захрапела, как на дороге давеча,
уткнувшаяся в пыль лошадиная морда с кровавой пеной на
удилах и с глазами такими же кроткими, как у императрицы
Елизаветы Алексеевны.
– Ничего, ничего, маленький отлив крови, сейчас пройдет, – услышал государь голос лейб-медика Римана, одного из
двух докторов, лечивших Софью; а другой – лейб-медик Миллер – подавал ему рюмку с водой, мутной от капель.
Зубы стучали о стекло, и с виноватою улыбкою старался он
поймать губами воду.
И опять едет. Туда или оттуда? Вперед или назад? И все,
что было, не было ли сном? Опять равнина бесконечная, ни
холмика, ни кустика, только однообразные кочки торфяных
болот, да на самом краю неба, где тучи ровно, как ножницами, срезаны, – заря медно-желтая. И, кажется, он едет так
уже давно-давно и никогда никуда не приедет.
– Тпру, тпру! – кричал Илья, натягивая вожжи. Коляска
накренилась, едва не опрокинулась. Одна из двух лошадей, загнанных давеча, лежала на дороге. Живые испугались мертвой, взвились на дыбы, шарахались, пятились. Каркая, поднялась стая воронов с падали и полетела, черная, к желтой заре.
Илья, соскочив с козел, налаживал сбрую и вытаскивал колесо из рытвины. Заглянул в коляску: но государя не видно, не
слышно. Спит?
Нет, не спит: откинулся в темный угол; лицо побледнело,
исказилось от ужаса, и широко раскрытыми глазами смотрит
на дорогу, где нет никого.
Вернулся не в Красное, а в Царское. Не велел о своем приезде докладывать, хотя знал, что государыня ждет и тревожится, потому что он обещал приехать.
225
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Прошел к себе в спальню; вспомнив, что не ел с утра, по-
чувствовал тошноту от голода; велел подать чаю. Спать хотелось так, что едва стоял на ногах, но лег не сразу, а написал два
письма. Одно – к императрице (часто переписывался с нею
из комнаты в комнату). Записочка в одну строку, пофранцузски:
«Elle est morte. Je reçois le châtiment de tous mes égare-
ments. – Она умерла. Я наказан за все мои грехи».
Другое письмо к Аракчееву:
«Не беспокойся обо мне, любезный друг, Алексей Андрее-
вич. Воля Божья, – и я умею покоряться ей. С терпением переношу мое сокрушение и прошу Бога, чтобы Он подкрепил
силы мои душевные. Ожидаю удовольствия с тобою видеться
завтра и надеюсь, что поездка моя и предметы, коими в оной
заниматься буду, рассеют несколько печальные мои мысли.
Навек тебя искренно любящий Александр».
Лег. Уже засыпал – вдруг, как от внезапного толчка, про-
снулся. Вспомнил о том, что видел на дороге давеча, когда стая
воронов, каркая, летела, черная, к желтой заре.
Старичок, похожий на тех нищих странников, что ходят
по большим дорогам, собирают на построение церквей. Лысенький, седенький, с голубыми глазками, – «бедненькие
глазки, совсем как у теленочка», – как у него самого в зеркале.
Он уже видел его раз, вскоре после смерти отца, когда казалось, что сходит с ума; не узнал тогда, теперь знает: это он сам,
государь, от престола отрекшийся и сделавшийся нищимстранником.
Видеть себя – к смерти. «Ну, что ж, – подумал, – ведь
смерть тоже отречение, и, может быть, лучшее. Все к лучшему!» – усмехнулся с неожиданной легкостью, повернулся на
привычный левый бок, положил щеку на руку и тотчас же
заснул.
На следующий день отправился осматривать военные по-
селения вместе с Аракчеевым.
ГЛАВА ПЯТАЯ
«Российское воинство подвигами своими не токмо отечество, но и всю Европу спасло и удивило: да вкусит же сладкую
награду», – сказано было в манифесте об окончании войны
двенадцатого года; этой сладкою наградою и были военные
поселения.
Мечты о грядущем Иерусалиме, о феократическом правлении, о царстве Божием на земле, как на небе, привели
к Священному Союзу в Европе и к военным поселениям
в России.
«Государь иногда делает зло, но всегда желает добра», –
сказал о нем кто-то. И, учреждая поселение, желал он добра. Если ошибался, то не он один. Сперанский сочинил книгу «О выгодах и пользах военных поселений»; Карамзин
полагал, что «оныя суть одно из важнейших учреждений нынешнего славного для России царствования»; генерал Чернышев писал Аракчееву: «Все торжественно говорят, что совершенства поселений превосходят всякое воображение.
Иностранцы не опомнятся от зрелища для них столь невиданного».
И государь этому верил. Когда же доносился до него плач
народа: «Защити, государь, крещеный народ от Аракчеева!» –
недоумевал и решал делать до конца добро людям, не ожидая
от них благодарности. «Мы, государи, знаем, – говорил, – что
так же редка на свете благодарность, как белый ворон».
Выехав из Царского, провел девять дней в осмотре поселений, расположенных по берегам Волхова.
Но в первые дни путешествия поглощен был горем и старался только оглушить себя быстрым движением: что оно
успокаивает, знал по давнему опыту.
Отрадна была ему также близость к Аракчееву. Как всегда
в горе, искал у него помощи, жался к нему, точно испуганное
дитя к матери.
227
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Едучи с ним в одной коляске, оправлял на нем шинель:
только что повеет холодком или сыростью, укутывал его, застегивал; от комаров и мошек обмахивал веткою.
На девятый день утром переехали на пароме через Волхов.
Отсюда начиналась Грузинская вотчина. Мужики, крепостные Аракчеева, поднесли государю хлеб-соль.
– Здравствуйте, мужички!
– Здравия желаем, ваше величество! – крикнули те по-
военному, становясь во фронт.
– Никогда я не видывал таких здоровых лиц и такой во-
енной выправки, – заметил государь по-французски спутникам. «Чудесные красоты поселений» начинали на него оказывать свое обычное действие.
– По всему видно, что поселяне блаженствуют, – согла-
сился генерал Дибич, новый начальник главного штаба.
Дорога шла высокою дамбою, обсаженною березами; сле-
ва – плоская равнина, справа – мутный Волхов. День пасмурный, тихий и теплый. Небо с тесными рядами сереньких туч,
как будто деревянное, из ветхих бревен сколоченное, подобно
стенам новгородских изб. Вдали – белые башни Грузина.
Шоссе великолепное: колеса по песку едва шуршали.
– А что, брат, какова дорожка?
– Не дорога, а масло, ваше величество! Везде бы такие до-
роги – и умирать не надо! – проговорил кучер Илья, оборачиваясь к государю и лукаво усмехаясь в бороду: знал, чем угодить; знал также, что по этой чудесной дороге никто не смел
ездить: чугунными воротами запиралась она, от которых ключи хранились у сторожа в Грузине; а рядом – боковая, общая,
с ухабами и грязью невылазной.
Продолжали осмотр поселений Грузинской вотчины вто-
рой и третьей дивизии гренадерского корпуса. Тут порядок
еще совершеннее; такая правильность, тождественность,
«единообразие» во всем, что трудно отличить одно селение от
другого.
228
АЛЕКСАНДР I
Одинаковые розовые домики вытянулись ровно, как солдаты в строю, на две, на три версты, так что улица казалась
бесконечною; одинаковые аллеи тощих березок, по мерке
стриженных; одинаковые крылечки красные, мостики зеленые, тумбочки белые. Все чисто, гладко, глянцевито, точно лакировано.
Правила точнейшие на все: о метелках, коими подметаются улицы; о стеклах оконных – «битых отнюдь бы не было,
понеже безобразие делают, а с трещинкой дозволяется»;
о свиньях: «свиней не держать, потому что животныя сии
роют землю и, следовательно, беспорядок делают; если же кто
просить будет позволения держать свиней с тем правилом,
что оныя никогда не будут ходить по улице, а будут всегда содержаться во дворе, таковым выдавать билеты; а если у такого
крестьянина свинья выйдет на улицу, то брать оную в гошпиталь и записать виновного в штрафную книгу».
Все работы земледельческие – тоже по правилам: мужики
по ротам расписаны, острижены, обриты, одеты в мундиры;
и в мундирах, под звук барабана, выходят пахать; под команду
капрала идут за сохою, вытянувшись, как будто маршируют;
маршируют и на гумнах, где происходят каждый день военные учения.
«Обмундирование детей с шестилетнего возраста, – доносил Аракчеев государю, – по распоряжению моему, началось в один день, в шесть часов утра, при ротных командирах, в четырех местах вдруг; и продолжалось таким
образом, к центру, из одной деревни в другую, причем ни малейших неприятностей не было, кроме некоторых старух,
которые плакали. Касательно же обмундированных детей, то
я на них любовался: они стараются поскорее окончить работы, а, возвратясь домой, умывшись, вычистив и подтянув
мундиры, немедленно гуляют кучами, из одной деревни
в другую, а когда с кем повстречаются, то становятся сами во
фрунт».
229
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Так и теперь, завидев государя, маленькие солдатики вы-
тягивались во фронт и тоненькими голосками выкрикивали:
– Здравия желаем, ваше величество!
– Ангелочки! – умилялся Дибич.
На улицах тишина мертвая: кабаки закрыты, песни запре-
щены; дозволялось петь лишь канты духовные.
Внутри домов – такое же единообразие во всем: одинако-
вое расположение комнат, одинаковая мебель, крашенная
в дикую краску; на окошке за номером четвертым – занавеска белая коленкоровая, задергиваемая на то время, пока дети
женского пола одеваются.
Здесь тоже правила на все: в какие часы открывать и за-
крывать форточки, мести комнаты, топить печки и готовить
кушанье; как растить, кормить и обмывать младенца – 36 параграфов. Параграф 25-й: «Когда мать рассердится, то отнюдь
не должна давать грудей младенцу»; 36-й: «Старшина во время хождения по избам осматривает колыбельки и рожки.
Правила сии должны быть хранимы у образной киоты, дабы
всегда их можно было видеть».
Для совершения браков выстраивались две шеренги,
одна – женихов, другая – невест; опускались в одну шапку
билетики с именами женихов, в другую – невест и вынимались по жребию, пара за парою. А если кто заупрямится, то
резолюция: «согласить».
– У меня всякая баба должна каждый год рожать, – гово-
рил Аракчеев: – если родится дочь, а не сын, – штраф, и если
баба выкинет, тоже штраф, а в какой год не родит, представь
10 аршин холста.
Государь и спутники его восхищались всем.
– Ах, ваше сиятельство, избалуете вы мужичков! – всплес-
нул руками Дибич, увидев на печных заслонках чугунных амуров, венчавших себя розами и пускавших мыльные пузыри.
1
Хвалебные песни.
1
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]