Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Царство зверя II. Александр I
.pdf
АЛЕКСАНДР I
вич, Никс, – прямой, сухой, как сосна, с необыкновенно
правильными чертами лица, но с таким выражением,
как будто вечно на кого-то дуется: «Аполлон, страдающий
зубною болью», – сказал о нем кто-то. Михаил Павлович, Мишель, – добродушный, косолапый увалень, настоящий мишка-медведь, умеющий только плясать под бой барабана.
– Никс, Мишель, где же вы? – оглянулась на них маменька. – Ах, какие несносные! Вот так всегда: забьются в угол
и сидят буками. Это они вас боятся, Lise! А у меня, в Павловске, расшалятся, – не уймешь… Ну, ступайте же, ступайте
сюда, кавалеры, занимайте дам. Alexandrine, Hélène, бедненькие, какие у вас мужья нелюбезные!
Оба сразу, как по команде, встали и вытянулись. В присутствии старших держали себя, как два кадета, отпущенные домой из корпуса.
– Ну, что с ними делать? Просто беда. Совсем от рук отбились, – продолжала маменька: – манеж да развод, ничего
больше знать не хотят. А ведь вам, дети мои, не в казарме
жить: надо привыкать к обществу… Хоть бы вы, Alexandre,
поучили их, что ли? Вы, слава Богу, не так воспитаны: в свое
время были кавалер очаровательный, да и теперь хоть куда.
Не правда ли, в него еще влюбиться можно, Lise? Ну, что вы
на меня так смотрите? Разве я дурное сказала? Уж вы меня
простите, дружок: я всегда говорю, что думаю. После тридцати лет супружества жена, влюбленная в мужа, – это в наши
дни редкость. И пусть другие смеются, а я счастлива. Когда
я смотрю на счастье детей моих, я сама счастлива. Ведь мой
дорогой Alexandre – все, все для меня! – закатила глаза от
умиления.
А государыня уже ничего не слышала; левый висок ныл
нестерпимо, в голове молола кофейная мельница, и лицо ее
так побледнело, что государь боялся, как бы ей дурно не сделалось.
291
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Маменька, Lise, кажется, устала. Доктора велели ей по-
раньше ложиться, – сказал и встал решительно; понял, что
без него не уйдут.
– Ах, Боже мой, Lise, правда, мы вас утомили?
– Нисколько, маменька! Куда же вы? Посидите еще.
– Нельзя: муж не велит, надо мужа слушаться. А я думала,
проведем вечерок вместе, поболтаем, поиграем в птижё. Шараду бы в лицах Никс нам представил, ту, что намедни в Павловске, – мы так смеялись! Он ведь только притворяется букою, а если захочет, умеет быть душою общества. Как это,
Никс? Мое первое – cor…
– Точно так, маменька: cor – охотничий рог.
– Да, да, заиграл на губах, как в рожок… Мое второе –
pue…
– Pue – воняет, маменька, – подсказал Никс.
– Да, да, зажал нос и сморщился, как от дурного запаха…
А мое третье – lance – копье: замахнулся биллиардным
кием на старушку Нелидову, так что она закричала от страха.
А мое целое – cor-pu-lence – тучность: обвязался подушками и стал ходить с трудом, едва ногами двигаясь. Не правда
ли, мило?
Государыне казалось, что еще минута, и она упадет в об-
морок.
– Ну пойдемте же, дети мои! Надоели мы вам, Lise, a? Как
говорится по-русски: незваный гость хуже… хуже чего, Никс?
– Хуже татарина, маменька!
– Да, хуже татарина.
И опять на лице все ямочки-улыбочки налились вдруг
сладким ядом.
– Прощайте, душенька, – присосалась долгим поцелуем,
родственным. – Поправляйтесь же скорее, будьте умницей.
Молодцом, молодцом, вот как я! Помните, яйца всмятку.
Много, много яиц: три яйца к завтраку, три яйца к обеду, три
яйца к ужину…
292
АЛЕКСАНДР I
Наконец ушли; и государь – с ними, чтоб не обиделись.
Оставшись одна, государыня упала на диван и долго лежала, закрыв глаза, не двигаясь, как в обмороке. Потом позвонила камермедхен, велела снять головной убор с райскою птичкою и подать душистого уксуса. Мочила виски, нюхала. Все
тело ныло, как избитое палками, и в голове молола кофейная
мельница.
Когда легла в постель и потушила свечу, – вспомнив разговор с государем, ужаснулась: как могла поверить или сделать вид, что верит?
Вдруг поняла так ясно, как никогда, что он гибнет и что
она спасти его не может.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В ту ночь она плохо спала. Голова болела, мучил жар, и в
полусне чудилось ей, что выколачивают исполинские ковры
исполинскими палками: то были пушечные выстрелы с Петропавловской крепости, возвещавшие прибыль воды.
Когда поутру затопили камин, пошел дым.
– Говорила я вам, что печи испорчены, – сказала она с досадою дежурной фрейлине Валуевой.
– Никак нет, ваше величество: печи исправны, а это от
ветра…
– От ветра… от ветра в вашей голове, сударыня! Я вам еще
третьего дня велела истопнику сказать.
– Не мне, а мадемуазель Саблуковой.
– Все равно, кому. Вы всегда отговорки находите!
– Чем же я виновата, помилуйте, ваше величество? Кто
что ни сделает, все на мою голову! – приготовилась плакать
Валуева, и некрасивое, неумное, птичье лицо ее сделалось еще
некрасивее. – Мадам Питт, княжна Волконская, мадемуазель
Саблукова – все в милости. Только я одна, несчастная… Все на
меня, все на меня! Я ведь знаю, ваше величество меня не изволите жаловать…
Такие сцены повторялись каждый день: фрейлины все перессорились, ревновали императрицу и мучили. Давно уже
решила она, что этому надо положить конец.
Теперь, при виде плачущей Валуевой, хотелось ей вскочить, закричать, затопать ногами и выгнать ее вон.
Но удержалась и проговорила с холодною злобою:
– Послушайте, Валуева, я знаю, что глаза у вас на мокром
месте и что вы плакать умеете, но я этого больше терпеть не
намерена, слышите! Если мой характер вам не нравится, уходите, пожалуйста, – никто вас не держит. Хороша или дурна, – я не переменюсь для вас. Находят же другие, что со
мной жить можно… Ну, ступайте, истопника позовите.
295
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Валуева вышла, заливаясь слезами.
Пришел истопник и, осмотрев камин, подтвердил, что все
исправно, а топить нельзя от ветра: такая буря, что трубы на
крыше ломает.
Государыня перешла в кабинет; здесь было натоплено с ве-
чера. Дрожа и кутаясь, но привычным усилием воли перемогая озноб, напилась чаю и занялась делами Патриотического
Общества. Разбирала бумаги; одни подписывала, другие откладывала, чтобы обсудить их с Лонгиновым, секретарем своим.
Вспоминая сцену с Валуевой, стыдилась: за что обидела
бедную девушку? Чем виновата она, что глупа? И разве другие
лучше? Не права ли императрица-мать, когда жалуется на ее,
государыни, скверный характер? Вечно не в духе – «злая немка» – оттого и больна.
Думала, как бы позвать Валуеву, помириться с ней. Но та
сама вбежала.
– Ваше величество, посмотрите, что это?
Государыня взглянула в окно и глазам не поверила: вода
в Неве поднялась так, что почти сравнялась со стенкою набережной. Волны вздымались, огромные, серо-свинцовые, черно-чугунные, как злые чудовища, которых гладят против шерсти, и они щетинятся. По тому, как тучи брызг неслись,
подобные пару над кипящей водой, можно было судить о силе
ветра.
Люди толпились на набережной. Дети смеялись и прыга-
ли, любуясь, как вода сквозь решетки подземных труб бьет
фонтанами и заливает мостовую лужами.
Вдруг все побежали; в одну минуту опустела набережная.
То там, то здесь перехлестывали, переливались волны через
гранитную стенку, как через край водоема, слишком полного.
Еще минута – и скрылась под водою улица, и волны забились
в стену дворца.
– Наводненье! Наводненье! – кричала Валуева с таким ис-
пугом, как будто вода сейчас вольется в комнату.
296
АЛЕКСАНДР I
А государыня радовалась тою радостью, которая овладевает людьми при виде ночного пожара, заливающего темное
небо красным заревом. Хотелось, чтобы вода подымалась
выше и выше – все затопила, все разрушила, – и наступил конец всему.
Вошел секретарь Лонгинов и рассказал свои приключения:
едва не утонул; карету залило; он должен был сидеть на корточках; промочил ноги; только что переобулся; показывал,
смеясь, чужие башмаки, не впору. И дамы смеялись.
– Ужасное бедствие! Под водой уже две трети города, –
заключил Лонгинов. – Я всегда говорил: нельзя жить людям
там, где могут быть такие бедствия. Когда-нибудь участь Атлантиды постигнет Петербург…
Ужасались, ахали, охали:
– Бедные люди! Сколько несчастий! Сколько жертв!
А государыне казалось, что им всем весело.
Весело смотреть, как фельдъегерь в почтовой тележке (колеса роют воду, точно маленькая водяная мельница) остановился, потому что вода вот-вот подымет тележку, как лодку;
седок с кучером вылезли, впрягли и, держа лошадей за уши,
поскакали – поплыли. Весело смотреть, как мужик лезет на
фонарный столб; расшатанный напором ветра и волн, деревянный столб качается; мужик, сорвавшись, падает; нырнул,
вынырнул; бежит, плывет, – должно быть, утонет. А вон собака на крыше будки, подняв морду, воет. За двойными рамами
окон звуков не слышно – ни рева бури, ни шума волн, ни криков о помощи, как будто мертвое молчанье – над мертвою
пустыней вод. От Зимнего дворца до крепости – один кипящий, клокочущий, бушующий омут, где несутся барки, лодки,
галиоты, плоты, заборы, крыши, гауптвахты, рыбные садки,
бревна, доски, бочки, тюки товаров, трупы животных и кресты с могил размытого кладбища.
Шесть градусов выше нуля, а барометр опустился, как во
время грозы.
297
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Свет – темный, как у человека перед обмороком, когда
в глазах темнеет; похоже на светопреставление; иногда выглянет солнце сквозь тучи, как лицо покойника сквозь кисею
гробовую, – и тогда еще больше похоже на кончину мира.
У государыни лихорадка прошла. Она чувствовала себя бо-
дрою, сильною, легкою, как в детстве, во время самых буйных
игр. А иногда казалось ей, что вода опустится, войдет в берега,
и будет все опять, как было – та же скука, пошлость и уродство жизни, те же глупые сцены с Валуевой, разговоры с императрицей-матерью, дела Патриотического Общества.
И становилось жалко чего-то; озноб пробегал по телу, ноги
бессильно подкашивались, и вся она опять – больная, слабая,
старая.
– Ну, Николай Михайлыч, у нас много дела, – говорила се-
кретарю.
Он читал ей доклад, и она слушала, стараясь не думать
о наводнении.
Но Валуева кричала:
– Смотрите, смотрите, ваше величество! Вон уже где!..
И опять – ужас и радость конца.
– Пойдемте в угольную, там лучше видно, – предложила
государыня.
Проходя коридором, услышала крик:
– Утонули! Утонули! Светики, родимые!..
Степанида Петровна Голяшкина, камер-лакейская вдова,
старуха лет восьмидесяти, плакала в толпе дворцовых служителей.
– Ваше величество, государыня-матушка, смилуйтесь!
Приказать извольте лодку!.. – закричала, увидев императрицу
и повалившись ей в ноги.
Не могла говорить. За нее объяснили другие, что Голяшки-
ной дочь за аудиторским чиновником замужем, в Чекушах
живет, на Васильевском острове, в маленьком домике, на самом берегу Невы; там теперь все уже залило, потому что ме-
298
АЛЕКСАНДР I
сто низкое; поутру отец уходит в должность, мать – на рынок;
люди бедные, не могут держать прислуги; уходя, запирают
двух детей своих, мальчика и девочку, одних в доме. Вот и боится бабушка, чтобы внучки не утонули.
– Нельзя ли лодку? – сказала государыня Лонгинову.
– Не извольте беспокоиться, ваше величество, – заговорил
седой, степенный камер-лакей. – Сама не знает, что говорит.
Ума лишившись от горя. Какие тут лодки! Кто повезет? Да
и все уж, чай, разосланы… Ну, полно, Петровна, может, еще
и живы. Молиться надо. Пойдем-ка, бабушка, не докучай государыне…
Старуху увели под руки; но долго еще слышался крик ее
и, как будто в одном этом крике соединились все бесчисленные вопли погибающих, – государыня вдруг поняла, что происходит.
– Ступайте, Николай Михайлыч, узнайте, где государь.
Лонгинов хотел было что-то сказать, но она закричала:
– Ступайте же, ступайте, делайте, что вам велят!
Вошла в угольную и стала смотреть в окно.
На Неве, против Адмиралтейской набережной, тонула
плоскодонная барка, флашкот Исаакиевского моста. Водой
подняло мост, как гору, и разорвало на части; они понеслись
в разные стороны; на тонущем флашкоте люди, как муравьи,
сновали, копошились, бегали. Государыня узнала плывший
к ним на помощь дежурный восемнадцативесельный катер
гвардейского экипажа, стоявший всегда у дворца на Неве.
В белесовато-мутной мгле урагана волны играли лодкою, как
ореховой скорлупкою, – вот-вот опрокинется и пойдет ко
дну. Что если там государь?
А Лонгинов пропал. Не послать ли Валуеву? Да нет, глупа, – ничего не сумеет.
Молоденький офицер пробегал через комнату. Вымок
весь, – должно быть, только что был по пояс в воде. Простое,
милое, как у деревенских мальчиков, лицо его посинело от хо-
299
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
лода, а в глазах был тот радостный ужас, который испытывала
давеча сама государыня. Увидев ее, остановился и отдал честь.
– Не знаете ли, где государь?
– Не могу знать, ваше величество, – ответил он, стуча зуба-
ми и стараясь удержать улыбку. – Кто говорит, – здесь, во дворце, а кто – с генерал-адъютантом Бенкендорфом на катере.
– Ну, хорошо, ступайте.
Он побежал, оставляя на паркете лужицы.
Наконец вернулся Лонгинов.
– Никто ничего не знает. Просто беда! Толку не добьешь-
ся. Все потеряли голову, мечутся как угорелые…
– Ах, Николай Михайлович, нельзя же так! – воскликнула
она со слезами в голосе. – Боже мой, Боже мой!.. Ну, так
я сама, если вы ничего не умеете…
– Ваше величество…
– Ступайте за мной!
И все трое побежали, – государыня, Валуева, Лонгинов.
Встретили камердинера Мельникова. Он тоже не знал, где
государь.
– Сами ищем. Ее величество, государыня императрица
Мария Федоровна очень беспокоиться изволят. Никак найти
не можем, – говорил Мельников, хлопая себя по ляжкам с таким видом, как будто пропала иголка.
– Дурак! – воскликнула государыня по-французски и по-
бежала дальше.
Генерал-адъютант князь Меншиков немного успокоил ее, со-
общив, что государя видели внизу, на Комендантской лестнице.
Чтобы попасть туда, надо было пробежать множество комнат.
Дворец напоминал разрытую кочку муравейника: люди
бегали, кишели, суетились, метались, сталкивались, ссорились,
ругались, кричали и не понимали друг друга.
Государыне казалось, что все это уже было когда-то во сне:
так же лазила она по нескончаемым лестницам, искала государя, не находила – и никогда не найдет.
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]