Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Царство зверя II. Александр I
.pdf
АЛЕКСАНДР I
– Помню, ваше величество.
– Ну, так понимаешь, к чему веду?
Манифест об отречении Константина Павловича от престола и о назначении Николая наследником подписан был
осенью в Царском Селе. На запечатанном конверте государь
сделал надпись: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами до моего востребования, а в случае моей кончины открыть прежде всякого другого действия». Знали о том
только три человека в России: писавший этот манифест, Голицын, Аракчеев и Филарет, архиепископ московский. Тогда же
произнес государь несколько загадочных слов о своем собственном возможном отречении от престола. Голицын удивился, испугался и понял, что слова на конверте: «до моего
востребования», означают это именно возможное отречение
самого императора Александра Павловича.
– Понимаешь, к чему веду? – повторил государь.
– Боюсь понять, ваше величество…
– Чего же бояться? Солдату за двадцать пять лет отставку
дают. Пора и мне. О душе подумать надо…
Голицын смотрел на него с тем же испугом, как тогда,
в Царском Селе: отречение от престола казалось ему сумасшествием.
– Давно уже хотел я тебе сказать об этом, – продолжал
государь: – ты так хорошо написал тогда; попробуй, может,
и теперь удастся?
– Увольте, – пролепетал Голицын в смятении. – Могу ли
я? Подымется ли у меня рука на это? И кто поверит? Кто согласится? Да если только, Боже сохрани, народ узнает о том,
подумайте, ваше величество, какие могут быть последствия…
– А ведь и вправду, пожалуй, – усмехнулся государь так,
что мороз пробежал по спине у Голицына: вспомнилась ему
усмешка императора Павла, когда он сходил с ума. – Не поверят, не согласятся, не отпустят живого… Как же быть, а?
Мертвым притвориться, что ли? Или нищим странником
201
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
уйти, как те, что по большим дорогам ходят, – сколько раз
я им завидовал? Или бежать, как юноша тот в Гефсиманском
саду, оставив покрывало воинам, бежал нагим?
Так что ли? А?..
Говорил тихо, как будто про себя, забыв о Голицыне; вдруг
взглянул на него и провел рукой по лицу.
– Ну, что? Испугался, думаешь, с ума сошел? Полно, не-
бось, пошутил; мертвым не прикинусь, голым не убегу… А об
отречении подумай. Да не сейчас, не сейчас, не бойся, может,
еще и не скоро. А все же подумай… И спасибо, что выслушал.
Некому было сказать, а вот сказал, – и легче. Спасибо, друг!
Я тебе никогда не забуду.
Встал, обнял его и что-то шепнул ему на ухо. Голицын от-
пер потайной шкапчик в подножьи креста, вынул золотой сосудец, наподобие дароносицы, и плат из алого шелка, наподобие антиминса. Разложил его на плащанице и поставил на
него дароносицу.
Поцеловались трижды с теми словами, которые произно-
сят в алтаре священнослужители, приступая к совершению
таинства.
– Христос посреди нас.
– И есть, и будет.
Опустились на колени, сотворили земные поклоны и стали
читать молитвы церковные, а также иные, сокровенные. Читали и пели голосами неумелыми, но привычными:
1
Так что ли?
Ты путь мой, Господи, направишь,
Меня от гибели избавишь,
Спасешь создание свое. –
любимую молитву государя, стихи масонской песни, начертанные на образке, который носил он всегда на груди
1
Христос был взят под стражу в Гефсиманском саду. О юноше
сказано в Евангелии от Марка, XIV, 51, 52.
202
АЛЕКСАНДР I
своей; пели странно-уныло и жалобно, точно старинный романс.
– Не отвéржи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго
не отъими от мене! – воскликнул государь дрожащим голосом и слезы потекли по лицу его, в алом сияньи лампады, точно кровавые. – Не отъими, не отъими! – повторял, стуча лбом
об пол с глухим рыданием, в котором что-то послышалось, отчего вдруг опять мороз пробежал по спине у Голи цына.
Голицын встал и благословил чашу со словами, которые
возглашал иерей
– Примите, ядите: сие есть Тело Мое, за вас ломимое…
И причастил государя; потом у него причастился.
Если бы в эту минуту увидел их Фотий, то понял бы, что недаром изрек им анафему.
Священник из города Балты, уроженец села Корытного, о.
Феодосий Левицкий, представил государю сочинение о близости царствия Божьего. Государь пожелал видеть о. Федоса. На
фельдъегерской тележке привезли его из Балты в Петербург,
прямо в Зимний дворец. Он-то и научил государя этому сокровенному таинству внутренней церкви вселенской, обладающему большею силою, нежели евхаристия, во внешних поместных церквах совершаемая. И государь предпочитал,
особенно теперь, после анафемы Фотия, это сокровенное таинство – явному, церковному.
Причастившись, прочли молитву, которой научил их тоже
о. Федос, о спасении всего рода человеческого, о исполнении
царства Божьего на земле, как на небе, о соединении всех
церквей во единой церкви вселенской.
– Спаси, Господи, мир погибающий! – заключалось каждое из этих прошений.
1
Иерей – священник.
2
Совершать таинство Евхаристии и причащать имеют право
только лица, имеющие священнический сан.
1
во время литургии, при освящении Даров:
2
203
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Поцеловавшись трижды поцелуем пасхальным: «Христос
воскресе!» – «Воистину воскресе!» – заперли в шкапик дароносицу с антиминсом
Холодный свет дневной ослеплял после алого теплого сум-
рака, как будто перешли они из того мира в этот. И лица изменились: вместо таинственных братьев церкви невидимой
опять – царь и царедворец.
Заговорили о делах житейских.
– А кстати, Голицын, просил я намедни Марью Антоновну
не принимать князя Валерьяна, племянника твоего. Не знаю,
о чем они говорят с Софьей, но беседы эти волнуют ее, а ей
покой нужен. Скажи ему, извинись как-нибудь, чтоб не обиделся.
– Помилуйте, ваше величество! Смеет ли он?
– Нет, отчего же?.. Кажется, добрый малый и неглупый;
а только с этим нынешним вольным душком, а?
– Ох, уж не говорите, государь! Наградил меня Бог пле-
мянничком. Сущий карбонар. Волосы дыбом встают, как этих
господ послушаешь. Вы себе представить не можете, на что
они способны. В Сибирь их мало!
– Ну, полно, за что в Сибирь? Жалеть надо. Наши же дети,
и с нас, отцов, за них взыщется…
Опять промелькнуло что-то в глазах его; опять показалось
Голицыну, – вот-вот заговорит он о главном, единственном,
для чего, может быть, и весь разговор этот начал.
Но промелькнуло – и пропало, и Голицын понял, что ни-
когда ничего не скажет он, хотя бы страшный зверь загрыз
его до смерти, – будет терпеть и молчать.
1
и вышли в кабинет.
1
Плат с изображением положения во гроб Христа.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Князь Александр Николаевич Голицын передал племяннику своему, князю Валерьяну волю государя о том, чтобы он
перестал бывать у Нарышкиных. Но Марья Антоновна, узнав
об этом, объявила, что не хочет лишать свою больную, может
быть, умирающую дочь последней радости, и просила князя
бывать у них по-прежнему, обещая взять на себя перед государем всю ответственность. С женихом Софьи, графом Шуваловым, поссорилась и говорила, что если бы даже Софья выздоровела, то государь как себе хочет, а она ни за что не выдаст
дочь за этого «проходимца»: во вражде своей была столь же
внезапна и неудержима, как в любви.
Так решила Марья Антоновна, так и сделалось, князь Валерьян продолжал посещать Софью, стараясь только не встречаться с государем. Избегая этих встреч, уезжал в Петербург,
где проводил большую часть времени с новым другом своим,
князем Александром Ивановичем Одоевским; из членов Тайного Общества сошелся с ним ближе всех.
Двадцатилетний корнет, красавец – розы на щеках, легкие
пепельные, точно седые, кудри, голубые глаза, всегда немного
прищуренные с улыбкою, – «красная девица», – говорили
о нем в полку. Казалось бы, ему не заговорщиком быть, а в пятнашки играть и бабочек ловить с такими же детьми, как он.
– Я от природы беспечен, ветрен и ленив, – говорил сам
о себе: – никогда никакого не имел неудовольствия в жизни;
я слишком счастлив.
Сорвем цветы украдкой
Под лезвием косы,
И ленью – жизни краткой
Продлим, продлим часы.
– это о таких, как я, сказано.
205
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Среди пламенных споров о судьбах России, о вольности,
о «будущем усовершении человечества» молчал, усмехался,
потом вдруг вскакивал, хватал свой кивер с белым султаном.
«Куда ты?» – «На Невский». И гремел по тротуару саблею
с таким легкомысленным видом, как будто, кроме гуляний да
парадов, ничего для него не существует. Или сладкими пирожками объедался в кондитерской, как убежавший с урока
школьник.
Но под этой детскостью горел в нем тихий пламень чув-
ства.
Мать любил так, что когда она умерла, едва выжил. «Ма-
тушка была для меня вторым Богом, – писал брату. – Я перенес все от слабости; я был слаб – слабее, нежели самый слабый младенец». Она снилась ему часто, как будто звала к себе,
и он этот зов слышал: иногда вдруг, в самые веселые минуты,
загрустит, и уже иная песня вспоминается:
Как ландыш под серпом убийственным жнеца…
После матери больше всего на свете любил музыку.
– Все слова лгут, одна только музыка никогда не обманы-
вает.
И речи о вольности были для него музыкой. Всякая ложь
в них оскорбляла его, как фальшивая нота, оставляла смутный
след на душе, как дыханье на зеркале.
– Вы стремитесь к высокому, я тоже: будем друзьями! –
предложил он Голицыну чуть ли не на второй день знакомства.
Тот усмехнулся, но протянул ему руку. С тех пор, когда на-
ходили на Голицына сомнения в себе, в других, в общем
деле, – стоило вспомнить ему о милом Саше, о тихом мальчике, – и становилось легче, верилось опять.
Друзья вели беседы бесконечные; начинали их дома и про-
должали на улице или за городом, где-нибудь на островах.
206
АЛЕКСАНДР I
На Крестовском, по аллее, усыпанной желтым песком,
с белыми, новой краской пахнущими тумбами, прохаживались чинно молоденькие коллежские секретари с тросточками и старые статские советники с женами и дочками
в соломенных шляпках и блондовых чепчиках. Слушали роговую, церковному органу подобную музыку с великолепной дачи «Монплезир» на Аптекарском острове и наслаждались «бальзамическим воздухом». Тут же на траве, под
вечернее кваканье лягушек в болотных канавах и уныло-веселые звуки: «Ах, мейн либер Аугустин, Аугустин», немецкие
мастеровые выплясывали гросфатера. Пахло свежей травою,
смолистыми елками из лесу и жареными сосисками, жженным цикорием из «Новой Ресторации», где пиликали скрипки, визжали цыганки и гвардейские офицеры, подвыпив, буянили. На Крестовском острове царствовала вольность
нравов, как в золотом веке Астреевом:
было везде, тогда как на петербургских улицах забирала полиция курильщиков на съезжую. Гостинодворские купчики
катались по Малой Невке на яликах, заезжали на тони, варили уху, орали песни и спорили об игре актера Яковлева
в «Дмитрии Донском».
2
А старые купцы со своими купчихами, сидя на прибрежных кочках, поросших мхом и брусникою, попивали чай с блюдечек, за самоварами, такими же,
как сами они, толстопузыми, медно-красными на заходящем
солнце.
В сосновых рощах сдавались в наем избы чухонцев и строились редкие дачки, карточные домики, где любители сельской природы могли утешаться колокольчиками стада и берестовым рожком пастуха на туманных зорях: «Совсем как
в Швейцарии».
1
По греческой мифологии счастливым временем, «золотым ве-
ком» было, когда богиня справедливости Астрея пребывала на земле.
2
Трагедия В. А. Озерова (1769–1816).
1
даже курить можно
207
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Здесь, в «Новой Ресторации», за шатким столиком с бу-
тылкою пива или сантуринского, два друга вели беседы о таких предметах, что если бы кто и подслушал, – не понял бы.
Голицын рассказывал Одоевскому о своих парижских беседах
с Чаадаевым и под уныло-веселые звуки «Аугустина» шептал
ему на ухо те слова молитвы Господней, которым суждено
было, как верил Чаадаев, сделаться осанной грядущей свободной России: Adveniat regnum tuum,
ской вольности звучали эти слова для самого учителя.
Больше всего занимала Одоевского мысль Чаадаева о том,
что без Бога нет свободы, без церкви вселенской нет для России спасения.
– Да, это главное, главное! – повторял тихий мальчик, весь
волнуясь и краснея от стыдливой радости: – это главнее всего!
А ведь никто не поймет…
– А ты понял? – вдруг спросил Голицын, взглянув на него
с тою внезапною усмешкою, которой немного побаивался
Одоевский; сходство с Грибоедовым, тоже другом его, именно
в этой, всегда внезапной и как будто недоброй, усмешке, давно заметил он в Голицыне, и оно не нравилось ему, но почемуто никогда не говорил он об этом сходстве, только смутно чувствовал в нем что-то жуткое. – А ты понял?
– Не знаю, может быть, и не понял, – покраснел Одоев-
ский и застыдился еще больше: – я насчет философии плох,
умом не понимаю многого, ну, да ведь не все же одним умом…
– Нет, Саша, тут и умом надо, тут один волосок отделяет
истину от лжи, вольность от рабства. Две пропасти: сорвешься в одну – не удержишься, до дна докатишься. Надо выбрать
одно из двух. Ты выбрал? Понял? А может быть, и понял, да
не так?
– Не так, как кто?
– Как я, как мы с Чаадаевым.
1
Да приидет Царствие Твое (лат.).
1
– так не по-русски о рус-
208
АЛЕКСАНДР I
– А может быть, и вы не так?
– Ну, значит, мы самих себя не поняли…
– А ты что думаешь? Иногда и себя самого не поймешь.
В тот же день на Елагином острове с государем встретились.
Он ехал верхом один – только дежурный флигель-адъютант следовал издали – по лесной аллее-просеке от нового
Елагинского дворца ко взморью. Остановились. Камер-юнкер
снял шляпу, офицер отдал честь. Государь поклонился им
с той милостивой улыбкой, с которой он один умел кланяться, – для всех одинаковой и для каждого особенной, единственной.
– Что ты? – спросил Голицын Одоевского, который смотрел вслед государю, с лицом, сияющим от радости.
– Ничего… так… – как будто опомнился тот и опять покраснел, застыдился. – Сам не знаю, что со мною делается,
когда вижу его… Как посмотрел-то на нас, улыбнулся!
– Так любишь его?
Одоевский молчал, все больше краснея.
«Зачем же ты в Тайном Обществе?» – хотел было спросить Голицын, но тот сам, без вопроса, ответил.
– Если бы он только знал, чего мы хотим, то первый бы
с нами был…
– Как же с нами? Против себя самого?
– Ну, да. Не пожалел бы и себя для блага отечества, отдал
бы все за счастье, за вольность России. Ежели царь – отец, то
как может он желать, чтоб народ, дети его были рабами. Помнишь в Писании: сыны суть свободны…
– Да ведь это не о царе, а о Боге…
– Все равно.
– Нет, не все равно…
Замолчали и посмотрели друг на друга с тем удивлением,
которое слишком поспешной дружбе свойственно, как будто
впервые друг друга увидели.
209
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– За что же мы его убить хотим? – вдруг усмехнулся Голи-
цын опять давешней жуткой усмешкой.
– Убить? – воскликнул Одоевский. – Эх, душа моя, мало
мы, что ли, вздору мелем, сами на себя врем? Да если кто
и вправду пойдет на убийство, то увидит лицо его, глаза, улыбку, – вот как давеча нам улыбнулся, – и рука не подымется,
сердце откажет! Изверга такого нет, чтоб не полюбил его и не
был бы рад сам за него умереть. Сказать не умею, а только
знаешь, как простой народ говорит: «Государь батюшка, красное солнышко!» У кого этого нет, тот не русский. А ведь мы
русские; у нас у всех это есть, да забыли, а вспомним когда-нибудь.
– Кто любит арбуз, а кто свиной хрящик; один – царя,
другой – вольность, – рассмеялся Голицын: – но нельзя же
царя и вольность вместе любить…
– Отчего нельзя?
– Ну, вот видишь, недаром я спрашивал давеча, так ли ты
понял.
– Не то, не то…
– Нет, Саша, то самое.
Опять посмотрели друг на друга с удивлением и, как часто
бывает в дружбе, почувствовали, что любят, но не знают друг
друга. Да уж полно, любят ли? Не поторопились ли дружбой?
Вернулись на Крестовский, наняли лодку и выехали на
взморье.
Была белая ночь, светло как днем, но краски все полиняли,
выцвели; осталось только два цвета – белый да черный, как на
рисунке углем: белая вода, белое небо, пустое – одна лишь последняя, прозрачная, с востока на запад тянувшаяся гряда
перламутровых тучек; и черная полоска земли, как будто раздавленная, расплющенная между двумя белизнами – воды
и воздуха; черная тоня, избушка на курьих ножках; черные
тростники на отмелях, а дальше – все плоско-плоско, бело-бело, не отличить воды от воздуха. Тишина мертвая. Рыба
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]