Царство зверя II. Александр I

В начале спора он вошел незаметно, почти ни с кем не здо­роваясь: с жадностью набросился на водку и кулебяку, съел три куска, запил пятью рюмками; отошел от стола и, как стал в углу у печки, скрестив руки по-наполеоновски, так и просто­ял, не проронив ни слова, только свысока поглядывая на спор­щиков и усмехаясь презрительно.

Когда Каховский крикнул: «Какая подлость!» – все огляну­лись, и наступила тишина. Думали, Батенков обидится. Но он проговорил спокойно и задумчиво, как будто продолжая сле­довать за своею собственною мыслью:

Батенков умолк и сердито выбил пепел из потухшей труб-

– Шпион, как же вы, господа, не видите? Просто аракче-

– Давеча Каховский назвал это подлостью; но это хуже, чем подлость…

– Хуже, чем подлость? – посмотрел на него Батенков, опять без обиды, только с недоумением и любопытством.

– Что может быть хуже подлости? – спросил кто-то.

– Кощунство, – ответил Голицын.

А Батенков в неменьшем волнении, чем он, опять задви­гался, зашевелился неуклюже-медлительно, как будто тяже­лые камни ворочал.

Хотел что-то прибавить, но не успел: поднялся общий го­вор и смех.

– В черта верите? – Верю. – С рогами и с хвостом? – Вот именно. – Тут по-вашему он и сидит? – Пожалуй, что так. – Ну, поздравляю, черта за хвост поймали! – Договорились до чертиков! Из гостиной вышел Якубович, прислушался и вдруг вспы-

– Если хотим быть свободными, – продолжал Якубович,

– Папенька! Папенька! Лед пошел! – закричала, вбегая

И хлопал себя руками по ляжкам, точно крыльями, я при­топывал ногами тяжело, неповоротливо, медлительно, так что в самом деле похож был на большую птицу.

Настенька тоже прыгала, топала и хлопала в ладоши, за­ливаясь пронзительно-звонким смехом.

Когда кончил песенку, схватил ее в охапку, поднял высоко над головой – сова полетела – и опустил на пол. Девочка при­жалась к нему ласково.

– Дядя – бука! – указала вдруг на Якубовича, который свирепо поправлял черную повязку на лбу, неестественно вра­щал глазами, делал роковое лицо и действительно был так по­хож на «буку», что все расхохотались.

– А только молодо-зелено? Детки шалят, деток – розгою? Так, что ли?

– Я этого не говорю, – невольно улыбнулся Голицын тому, что Рылеев так верно угадал.

– Ну, все равно, думаете, признайтесь-ка… Да ведь что по-

Староста Трофимыч принес на кухню обещанного зайчи­ка. Он вырвался у Настеньки, игравшей с ним, и побежал по комнатам. Она ловила его и не могла поймать. Спрятался в столовой под стол. Поднялась суматоха. Кюхля ползал по полу длинноногой караморой, залез под скатерть, задел за ножку стола, едва не опрокинул, растянулся, а зайчик, пере­прыгнув через голову его, убежал в гостиную и шмыгнул под Глашенькин подол. Она подобрала ножки и завизжала прон­зительно. В суматохе свалилась шаль с клетки; канарейки опять затрещали неистово, как будто стараясь перекричать и оглушить всех. В открытую форточку слышался воскресный благовест, как песнь о вечной свободе, – весенний, веселый звон разбитых льдов.

Первый ледоход, невский, кончился и начался второй, ла­дожский. Задул северо-восточный ветер; все, что растаяло, – замерзло опять; лужи подернулись хрупкими иглами; замжи­лась ледяная мжица, закурилась низким белым дымком по земле, и наступила вторая зима, как будто весны не бывало.

Но все же была весна. Иногда редели тучи; полыньями сквозь них голубело, зеленело, как лед, прозрачное небо; при­гревало солнце, таял снег; дымились крыши; мокрые, гладкие, лоснились лошадиные спины, точно тюленьи. И уличная грязь сверкала вдали серебром ослепительным. Все – надвое, и ка­нарейки в клетке чирикали надвое: когда зима, – жалобно; когда весна, – весело.

Бестужев был добрый малый: в самом деле, добрый това­рищ, храбрый офицер и остроумный писатель, сотрудник «Полярной Звезды». Но в заговор попал, как кур во щи, – из

– Да, пора начинать! – повторил он с особенным жаром,

– А Пестель, говорят, уже здесь… – Пестель? Быть не может! Чего же он прячется, глаз не

– Боится, что ли? – продолжал Бестужев. – Следят за ним

– Было бы кому соединяться! – горько усмехнулся Рылеев. – Да, людей мало, – подтвердил Бестужев и с тем же пре-

– Да, трупы хладные, – вздохнул Рылеев и опустил голо-