Царство зверя II. Александр I

как к образу, крестясь и приговаривая: «Здравствуй, государь­батюшка, красное солнышко!» Многие чувствуют при сем те­плоту, как от живого тела, и благоухание.

Среди женщин – та самая лебедянская мещанка, девица Катасанова, матушка Акулина Ивановна, богородица, в кото­рую влюблен Алеша. Красавица, а по лицу видно, что могла сделать то, что о ней говорят: девке Фекле из ревности выжгла сосцы раскаленным железом, «до косточки».

Расстройство ли нервов, действие ли звуков сих, хватаю-

Вдруг смолкли, и в тишине зазвенел женский голос, чудес­ный – сама Каталани позавидовала бы; то пела Катасанова:

Сентября 9. Возобновляю записки сии через месяц, в Цар-

Сентября 18. Жизнь Карамзина единообразна, как маят­ника ход в старинных часах английских. Утром работа над XII томом «Истории Государства Российского». «В хорошие часы мои, – говорит, – описываю ужасы Иоанна Грозного». По­том – прогулка пешком или верхом, даже в самую дурную погоду: «После такой прогулки, – говорит, – лучше чувству­ешь приятность теплой комнаты». Обед непременно с люби-

У Катерины Андреевны флюс; у Андрюши горло подвяза­но; у маленькой кашель – не дай Бог, коклюш. Николай Ми­хайлович на ревматизмы жалуется, брюзжит:

– Бог видит, люблю ли человечество и народ русский, но для истинного благополучия крестьян желаю единственно того, чтобы имели они добрых господ и средства к просвещению.

Встал, подошел к столу, отыскал письмо к своим крестья­нам в нижегородское имение Бортное и, как будто для совета с Катериной Андреевной, а на самом деле для моего наставле­ния, прочел:

И в заключение приказ: «Буянов, если не уймутся, высечь розгами».

А вечером над романом госпожи Сюзá опять будет пла­кать.

Сентября 20. Хвалит Аракчеева:

– Человек государственный, – заменить его другим не лег­ко. Больше лиц, нежели голов, а душ еще меньше.

Николай Михайлович, кажется, знает, что я – член Тайного

– Основание гражданских обществ неизменно: можете

Я соглашаюсь, а он продолжает: – Я хвалю самодержавие, а не либеральные идеи, то есть

Но иногда кажется, что этот старик, милый, умный, до-

Октября 13. Николай Михайлович любит жить на даче до первого снега. Вот и дождались: сегодня зареяли белые мухи, а к вечеру повалил снег хлопьями и на черную землю опустил­ся белым саваном. Все звуки заглохли, как под мягкою поду­шкою; только откуда-то далекий-далекий, точно похоронный, доносится колокол.

Я знал когда-то, что все не должно быть, как есть; я и теперь знаю, что те, от кого я ушел, члены Тайного Общества, правы правотою вечною перед людьми и перед Богом. Белой горячкой, которой больна вся Россия, мне надо было самому переболеть, чтобы это узнать; зато знаю теперь, как никогда еще не знал, что правы они. И пусть все, что делают, – безумство, ничтожество, кровь и грязь: но все, чего хотят, – истина, и сейчас для России иной истины нет, нет иного спасения от буйного бреда белой горячки и от оной тишайшей мудрости: все должно быть, как есть. И пусть их подвиг не свершенье, а только возвещенье, про­рочество, но если не будет оно услышано, – погибнет Россия.