Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Царство зверя II. Александр I
.pdf
АЛЕКСАНДР I
очарованием музыки, – я этому доносу рад: теперь уже, наверное, начнем, нельзя откладывать. Ведь все равно умирать, – так лучше умереть с оружием в руках, чем изнывать
в железах…
– А вы в успех верите? – спросил Голицын.
– По разуму, успеха быть не может, – возразил Юшневский, – но не все в жизни по разуму делается. Говорят, на свете чудес не бывает, а двенадцатый год разве не чудо? То была
не война, а восстание народное. Мы продолжаем то, что тогда
началось; не нами началось, не нами кончится, а продолжать
все-таки надо…
«А все-таки надо начать», – вспомнились опять Голицыну
слова Рылеева, и опять подумал он: «Да, здесь начнут».
В первый же день по приезде его Юшневский сообщил
ему, что один из старейших членов Общества, Михаил Сергеевич Лунин, желает повидаться с ним по какому-то важному
делу.
Лет восемь назад, когда Голицын служил в Преображенском полку, встречался он с блестящим кавалергардским ротмистром Луниным. Много ходило слухов о безумной отваге
его, кутежах, поединках и молодецких шалостях: то ночью
с пьяной компанией переменял на Невском вывески над лавками; то бился об заклад, что проскачет верхом, голый, по петербургским улицам, и, уверяли, будто бы выиграл; то прыгал
с балкона третьего этажа, по приказанию какой-то прекрасной дамы. Но больше всего наделал шуму поединок его
с Алексеем Орловым. Однажды за столом заметил кто-то
шутя, что Орлов ни с кем еще не дрался, Лунин предложил
ему испытать это новое ощущение. От вызова, хотя бы шуточного, нельзя было отказаться по правилам чести. Когда противники сошлись, Лунин, стоя у барьера и сохраняя свою
обычную веселость, учил Орлова, как лучше стрелять. Тот бесился и дал промах. Лунин, выстрелив на воздух, предложил
ему попытаться еще раз и хладнокровно советовал целиться
411
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
то выше, то ниже. Вторая пуля прострелила Лунину шляпу; он
опять выстрелил на воздух и, продолжая смеяться, ручался за
успех третьего выстрела. Но тут секунданты вступились и разняли их.
В удальстве Лунина было много ребяческого, но близко
знавшие его уверяли, что он бесстрашием не хвастает. В походе 12-го года слезал с лошади, брал солдатское ружье и становился в цепь застрельщиков, нарочно под самый огонь, для
того, чтобы испытать наслаждение опасностью. А в мирное
время, когда долго не было случая к тому, скучал, пил, злился,
буянил и, наконец, уезжал в деревню, где ходил на волков
с кинжалом или на медведя с рогатиной. Ходил и на зверя более страшного.
Однажды великий князь Константин Павлович отозвался
так обидно об офицерах кавалергардского полка, в котором
служил тогда Лунин, что все они подали в отставку. Государь
был недоволен, и великий князь, в присутствии всего полка,
извинился и выразил сожаление, что слова его показались
обидными, прибавив, что если этого недостаточно, то он готов
«дать сатисфакцию». Лунин, пришпорив лошадь, подскакал
к нему, ударил по эфесу палаша и воскликнул:
– Trop d’honneur, votre altesse, pour refuser! (Слишком
много чести, чтоб отказаться, ваше высочество!)
В 12-м году служил он в ординарцах у государя и сначала
пользовался благоволением его, но потом впал в немилость за
вольнодумные суждения о Бурбонской монархии. По возвращении гвардии в Петербург, будучи старшим ротмистром,
ожидал производства в полковники; но производства в полку
не было вовсе. Узнав, что это из-за него, сел на корабль в Кронштадте и уехал во Францию.
Поселился в Париже и провел здесь несколько лет в нуж-
де. Отец его был очень богат, но скуп и не в ладах с сыном. По
смерти отца он получил наследство, с доходом в 200000 рублей. В Париже сошелся с карбонарами и с иезуитами, кото-
412
АЛЕКСАНДР I
рые не могли простить русскому правительству своего изгнания из России.
– Такие люди, как вы, нам нужны, – говорили они Лунину: – вы должны быть мстителем за Рим.
Вернулся в Россию так же внезапно и без спроса, как уехал. Государь перевел его тем же чином из гвардии в армию
и отправил в Варшаву к цесаревичу.
Здесь Лунин отлично служил и приобрел такое расположение великого князя, что сделался самым близким ему человеком.
– Я бы не решился спать с ним в одной комнате: зарежет,
но на слово его можно положиться; человек благородный:
я таких люблю, – говорил Константин Павлович.
А наедине происходили между ними беседы удивительные.
– Вы вполне принадлежите к вашей фамилии. Vous êtes
bien de votre famille: tous les Romanoff sont révolutionnaires et
niveleurs,
– Спасибо, мой милый, так ты меня в якобинцы жалуешь?
Voilà une reputation qui me manquait!
Вскоре по возвращении в Россию Лунин поступил в члены
Тайного Общества и предложил выслать на царскосельскую
дорогу «обреченный отряд» (cohorte perdue), – несколько человек в масках, чтобы убить государя. Пестель одобрял этот
план, и он казался возможным всем, кто знал отвагу Лунина.
– Какое же у него дело ко мне? – спросил Голицын Юшневского.
– Не знаю, не говорит. Об одном прошу вас, Голицын: не обращайте внимания на странности его. Знаете, что он ответил государю, когда тот сказал ему: «Говорят, вы не совсем в своем уме,
Лунин?» – «Ваше величество, о Колумбе говорили то же самое».
1
ры, желающие уравнять все ранги и состояния (франц.).
2
1
– говорил ему Лунин.
2
Поистине вы член вашей семьи: все Романовы – революционе-
Только такой репутации мне и не хватало (франц.).
413
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Это шутка, но, кроме шуток, Лунин – человек ума огромного
и силы духа беспредельной: что захочет, то и сможет. Такие
люди нам нужны, – повторил Юшневский нечаянно слова святых отцов, иезуитов. – В последнее время охладел он к Обществу; другим был занят: говорят, влюблен в какую-то польскую
графиню, замужнюю женщину; духовники уговорили ее уйти
в монастырь, а его – вернуться в Общество. И знаете, Голицын,
вы сделали бы доброе дело, если бы помогли ему в этом.
Юшневский предложил пойти тотчас же к Лунину, и Го-
лицын согласился.
Лунин жил в тульчинском предместье, Нестерварке. Туль-
чин – маленькое местечко, принадлежавшее графам Потоцким, – расположен был в котловине, у большого пруда-озера,
образуемого медленными водами речки Сильницы, между степными холмами, последними отрогами Карпат, тянущимися от
Днестра к Бугу. Кроме военных да чиновников, в городке почти
не было русских: все поляки, евреи, молдаване, армяне, греки
и множество монахов католических. Вид военного лагеря в чужой стране: беленькие хатки в зелени тополей превращены
в казармы; всюду артиллерийские обозы, палатки, ружья в козлах, коновязи и марширующие роты солдат; блеск штыков и тихий свет лампады перед Мадонною в каменной нише; бой барабана и звон колоколов на старинных костелах и кляшторах.
Улицы немощеные; весною и осенью такая грязь, что люди
и лошади тонут; а теперь, после долгой засухи, тучи пыли,
взметаемые ветром, носились над городом, и солнце висело
в них, как медный шар, без лучей, тускло-красное. Люди, истомленные зноем, ходили, как сонные мухи; собаки бегали
с высунутыми языками, и прохожие поглядывали на них
с опаскою: бешеные собаки были казнью города.
Мимо базара, синагоги, костела, дома главнокомандующе-
го и великолепного, с мраморной колоннадой, дворца графов
Потоцких вышли на плотину пруда, с тенистой аллеей вековых осокорей; на конце ее шумела водяная мельница. За пру-
414
АЛЕКСАНДР I
дом начиналось предместье Нестерварк. Тут проходил почтовый шлях из Брацлава и Немирова. У самой дороги стоял
деревянный домик, жидовская корчма Сруля Мошки, под вывеской: «Трактир Зеленый». На грязном дворе, с чумацкими
возами, еврейскими балагулами и польскими бричками, молодцеватый гусар-денщик Гродненского полка чистил новый
щегольской английский дормез.
– Полковник дома? – спросил его Юшневский.
– Точно так, ваше превосходительство! Доложить прикажете?
– Нет, не надо.
Поднимаясь по темной и вонючей лестнице, встретились
они с католическим патером.
– Ксендз Тибурций Павловский, духовник Лунина, – шепнул Юшневский Голицыну.
Такой же темной и вонючей галерейкой подошли к неплотно запертой двери и постучались в нее. Ответа не было.
Приотворили дверь и заглянули в большую, почти пустую,
вроде сарая, комнату. Остановились в недоумении: в соседней
маленькой комнатке, вроде чулана, стоял на коленях перед
аналоем с католическим распятием высокий человек, в длинном черном шлафроке, напоминавшем сутану, и громко читал молитвы по римскому требнику:
– Ave Maria, ave Maria, graciae plena, ora pro nobis…
Половица скрипнула, молящийся обернулся и крикнул:
– Входите же!
– Не помешаем? – проговорил Юшневский.
– С чего вы это взяли? Я так надоел Господу Богу своими
молитвами, что он будет рад отдохнуть минутку, – ответил
тот усмехаясь.
– Князь Валерьян Михайлович Голицын, Михаил Сергеевич Лунин, – представил Юшневский.
1
Радуйся, благодатная Мария, и моли Бога о нас (лат.).
1
415
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Наконец-то, князь! Мы вас ждем не дождемся, – прого-
ворил Лунин, пожимая ему руку обеими руками, ласково, и с
усмешкою (усмешка не сходила с лица его) указывая на стул,
продекламировал забавно-торжественным голосом, в подражание знаменитой трагической актрисе Рокур:
– Assayez vous, Néron, et prenez votre place…
другой: у этого ножка сломана.
– Охота вам, Лунин, жить в этой дыре, – сказал Юшнев-
ский оглядываясь.
– Не дыра, мой милый, а Трактир Зеленый. Да и чем пло-
ха комната? Она напоминает мне мою молодость – мансарду
в Париже, на улице Дю Бак, у m-me Eugénie, где жили мы,
шесть бедняков, голодных и счастливых, напевая песенку:
И хижинка убога,
С тобой мне будет рай.
Я, впрочем, имею здесь все, что нужно: уединение, спокой-
ствие, черный хлеб, редьку и тюрю жидовскую, – рекомендую, кстати, блюдо превкусное…
– Плоть умерщвляете?
– Вот именно. Пощусь. Только постом достигается свобо-
да духа, в этом господа отшельники правы.
– А где же вы спите? Тут и постели нет.
– Постель – предрассудок, мой милый. Сначала на диване
спал, но там клопы заели, а теперь лежу вот на этом столе, как
покойник: напоминает о смерти и для души полезно. Да все хорошо, только вот пауков множество: araignée du matin-chagrin.
– Вы суеверны?
– Очень. Я давно убедился, что в неверии меньше логики
и больше нелепости, чем в самой нелепой вере…
1
Садись, Нерон, займи свое ты место… (франц.).
2
Паук предвещает печальное утро (франц.).
1
Нет, нет, на
2
416
АЛЕКСАНДР I
Что-то промелькнуло сквозь шутку не шуточное, но тотчас
же скрылось.
– Господа, не угодно ли трубочки? Табак превосходный,
прямо из Константинополя.
Благоуханное облако наполнило комнату.
– Жидовская тюря, а табак драгоценный – так-то вы
плоть умерщвляете! – рассмеялся Юшневский.
– Грешен: не могу без трубочки! – рассмеялся и Лунин
простым, добрым смехом, удивившим Голицына: ему почемуто казалось, что Лунин не может смеяться просто; он вообще
не нравился ему, а между тем Голицын вглядывался в него
с таким чувством, что, раз увидев, уже никогда не забудет.
Лет за сорок, но на вид почти юноша. Высок, тонок, строен, худ тою худобою жилистой, которая свойственна очень
сильным и ловким людям, некомнатным. Голос резкий, пронзительный, тоже некомнатный. Небольшие карие глаза, немного исподлобья глядящие, зоркие, как у хороших стрелков
и охотников. От всегдашней усмешки – две морщинки около
губ, как будто веселые; а между бровями, чуть-чуть неровными, – левая выше правой, – две другие морщинки, на те, около губ, непохожие, суровые, печальные. И странная в лице изменчивость: то оживление внезапное, то неподвижность, как
бы мертвенность, такая же внезапная; а в слишком упорном
взоре – что-то тяжелое и вместе с тем ласковое, притягивающее. Голицын все время чувствовал на себе этот взор и не мог
от него отделаться: ему казалось, что если бы Лунин глядел на
него даже сзади, он тотчас обернулся бы.
Прохаживаясь по комнате и покуривая трубочку, Лунин
шутил, смеялся, болтал без умолку или напевал хриплым голосом:
Plaisir d’amour ne dure qu un moment.
1
Радость любви длится лишь миг (франц.).
1
417
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
По поводу книжки французских стихов «Часы досугов
Тульчинских», только что изданной в Москве и поднесенной
Лунину автором, штаб-ротмистром князем Барятинским, зашла речь о стихах.
– Не люблю я стихов, – говорил Лунин: – пленяют и лгут,
мошенники. Мысли движутся в них, как солдаты на параде,
а к войне не годятся: воюет и побеждает только проза; Наполеон писал и побеждал ею. А у нас, русских, как у всех народов младенческих, слишком много поэзии и мало прозы; мы
все – поэты, и самовластие наше – дурного вкуса поэзия.
– А сами вы, Лунин, никогда стихов не писали? – спросил
Юшневский.
– Нет, Бог миловал, а прозой когда-то грешил: в Париже
начал повесть о самозванце Лжедимитрии.
– По-русски?
– Ну, что вы? Мы и сны-то видим по-французски.
Говорил умно, тонко, чуть-чуть старомодно-изысканно: та-
кие беседы людям прошлого века нравились.
– Вот старичков моих, Корнеля да Мольера, люблю: стихи
у них дельные, трезвые, почти та же проза. А романтиков нынешних, воля ваша, не понимаю. Может быть, из ума выжил
от старости, что ли?
– Ну какой же вы старик, полноте кокетничать!
– Да я и в двадцать лет стариком себя чувствовал. Помните
словцо Наполеона о русских: «не созрели и уже сгнили». В нас, во
всех эта гниль «восемнадцатого века», как говорит Карамзин…
«Ломается, юродствует. Знаем мы этих светских чудаков
под лорда Байрона», – думал Голицын с досадою.
Послышался вечерний звон на башне соседнего кляштора.
Лунин отошел к окну и забормотал молитвы.
Гости встали, хозяин их удерживал.
– Нет, пора. Князь, должно быть, с дороги устал, – возраз-
ил Юшневский. – А вот что, Лунин, приходите-ка завтра ужинать, отдохните от вашего поста жидовского.
418
АЛЕКСАНДР I
– Ох, не соблазняйте! У меня и то от Мошкиной редьки да
кваса в животе революция! Ну, ладно, приду. На вашей душе
грех, искуситель!
И уже серьезно, пожимая на прощанье Голицыну руку,
опять обеими руками ласково, проговорил с тою, как будто сердечною, любезностью, по которой узнаются люди высшего света:
– А у меня к вам дело, князь. Я столько слышал о вас и так
вас ждал, не из пустого любопытства, поверьте. Если бы вы
могли мне уделить часок-другой…
– Когда прикажете?
– Ну, хоть завтра, в семь часов вечера.
«Что ему от меня нужно?» – вернувшись домой, и ночью
ложась, и утром вставая, и потом весь день думал Голицын,
как будто продолжая чувствовать на себе его упорный, тяжелый и ласковый взгляд.
К ужину собрались гости: штаб-ротмистр князь Барятинский, автор «Тульчинских досугов», майор Лорер, поручик Бобрищев-Пушкин, поручик Басаргин и другие члены Тульчинской Управы.
Пришел и Лунин. Опять, как вчера, смеялся, шутил, болтал
безумолку, и опять не понравился Голицыну: его утомлял
и раздражал этот вечный смех, трескучий огонь мелких искр,
похожих на те, что от сухих волос под гребнем сыплются. Когда говорил даже серьезно, казалось, что смеется над собеседником, над самим собою и над тем, что говорит.
– Вы ничего не пьете, Барятинский, – заметил хозяин.
– А еще сочинитель, – подхватил Лунин: – разве не знаете, что атаман Платов сказал, когда ему Карамзина представляли? «Очень рад, – говорит, – познакомиться, я всегда любил
сочинителей: они все пьяницы».
– Доктора пить не велят, – извинился Барятинский: – вот
разве воды с вином.
– «Кому воды, а мне водки!», как на пожаре некто кричал,
должно быть, тоже сочинитель, – подхватил опять Лунин.
419
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Заговорили о политике.
– Общее благосостояние России… – начал кто-то по-
французски на одном конце стола.
– А знаете, господа, – крикнул Лунин с другого конца, –
как умный один человек переводил: le bien être général en
Russie?
вал Барятинскому, отъявленному безбожнику, истину католической веры; тот сердился, а Лунин донимал его с невозмутимою кротостью:
статочно, чтобы убедиться во всем…
что Троица есть Бог Отец, Бог Сын и Матерь Божия; о ямщике, который, вольтерьянцев наслушавшись, на лошадей покрикивал: «ой вы, вольтеры мои!» – о графе Безбородке, глядевшем в лорнет на купальщиц и влюбившемся в одну из них,
хотя лица ее не видал (она стояла к нему спиною), но коса
была чудесная, и что ж оказалось? отец протодиакон Воздвиженский.
ся, что, хотя и пил «с воздержанием», так, чтобы на ногах держаться, как поэт Ермил Костров советует, но, должно быть, на
Мошкином квасе отвык от вина; и, принимаясь за третью бутылку шампанского, затянул было пьяным голосом:
1
– Ну, как?
– «Хорошо быть генералом в России».
Шутил, а между шутками, с видом серьезнейшим, доказы-
– Но, мой милый, вы слишком упрямы. Четверти часа до-
И тут же – анекдот о вольтерьянце-помещике, думавшем,
После трех бутылок лафита и двух клико Лунин признал-
Мы недавно от печали,
Лиза, я да Купидон,
По бокалу осушали
И просили мудрость вон.
1
Общее благосостояние России (франц.).
420
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]