Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный мир новокрестьянской литературы. Монография
.pdf
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
Во втором романе его описание уже окрашено иронией. Детали,
с помощью которых создается образ Сорочьего царства, вызывают
явственные ассоциации с загробным царством, что также присуще
фольклорному сознанию. Сорочье царство не ведает «чисел и срока»,
оно лишено солнечного света, там днем и ночью светит луна, и есть
только два цвета – «белый с
синевой», как у мартовского снега, и черный с вороненым отливом» [58, 2, 90]. В «Чертухинском балакире»
ощутимо сомнение в достижимости Сорочьего царства.
В славянском фольклоре с сорокой связано много примет и негативных ассоциаций, некоторые из них зафиксированы в пословицах
и поговорках (болтунья, воровка). Ее считают птицей-оборотнем. Есть
предание, что сорока
не пошла в Ноев ковчег, а притаилась наверху
и смеялась над гибелью мира. Также говорят, что под языком у сороки
хранится капля сатанинской крови, по этой причине сороку называют птицей дьявола. Но вместе с тем представление ее характеризуют
как некоего связного-почтальона между небом и миром людей. Таким
образом, в
мифологических представлениях зафиксирована двойная
природа сороки, с чем связан мотив оборотничества. И в «чертухинской трилогии» раскрывается мотив оборотничества, превращение
образа идеала («Сахарный немец») в свою противоположность.
В «Князе мира» Сорочье царство, о котором говорит в начале романа рассказчик, появляется как вариант Зазнобина царства. При его
характеристике автор выделяет
три признака народной утопии: удаленность от обыденного мира и труднодоступность, благоприятный
климат, социальное благополучие и равенство:
«За елью-каргой, за метелью-пургой, синее-синее море Хвалынь,
округ моря теплынь! Трава в том царстве не вянет, деревья не отряхают листов! А уж мужики живут – не надивишься!
Денег вроде бы
ни у кого не семитки, а живут все в хорошем зажит-
ке, сроду народу ни мытарства, ни барства: вот это царство!
Да, вот это царство!
Видно воочью, что царство это – Сорочье!» [58, 2, 234].
Троекратный повтор-восклицание раскрывает отношение рассказчика, выражающего народную точку зрения, к мечте, его восхищение
81
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
«беспошлинным и бесплатежным» царством и грусть от несоответст-
вия жизни идеалу. Контраст мечты и реальности, «перепутанность»
добра и зла в романе приведет к изменению идеала в прозе С. Клычков, что отчетливо выявится в рассказе Ивана Недотяпы о Сорочьем
царстве, где ему, по его словам, удалось побывать.
«Доброе царство» птицы
Сороки предстает как неестественное, ан-
типриродное, как антиидеал, отражающий низкую реальность и противостоящий «небыли» о Зазнобином царстве. «Королевство вежливое» основано на власти денег и золота, неравенстве, причем цена
«денежного» украшения зависит от социального статуса обитателей:
А и церкви там из золота все новеньки,
Все в зенчужных камушках часовенки
,
А и улички рублевиками вымощены,
Золотым песочком вычищены,
Закоулочки выложены полтинниками,
Четвертаками, пятиалтынниками,
А для простаков мужиков
Избы из медных пятаков,
Для начальства, купцов да аршинников
Из серебряных гривенников...
А денежки гвоздиками приколочены,
Штобы прохожие не зарились оченно [58, 2, 414–415].
Бескорыстие жителей Сорочьего царства оборачивается дьявольской корыстью, прибывшего одарят «неразменным рублем», «запродажная» цена которого – человеческая душа: «Эту денежку никуда
не денешь ты: / Неразменный рубль сбоку с дырочкой, / С завсегдашней
с легкой выручкой...» Идеальное королевство Сороки трансформируется в царство «князя мира», а стихотворный текст прямо соотносится
с повествовательным сюжетом романа – историей «неразменного рубля» с дырочкой, которым владеют персонажи романа. Представление
«праведной» стране сохраняется в «Князе мира» лишь в сознании
о
повествователя и читателя последнего романа как психологический,
этический, социальный, философский контраст изображенному. Причина изменения облика идеального мира в «Князе мира» заключается
не в разочаровании автора в идеале, а в характере рассказчика, «свято-
82
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
го мужика» Недотяпы, который на самом деле служит дьяволу и искушает «неразменным» целковиком героев романа.
Столкновение мечты и реальности, пресветлого Иордана и «серой,
туманной, печальной сторонки», где мужики видят угождение только
в трактире, в «Сахарном немце» было обусловлено в первую очередь
войной, но также и осознанием несоответствия прекрасного Божье-
замысла и его исполнения. Слушая песню некрасивой Марфушки,
го
Зайчик горестно заключает: «В песне – черноокая, в жизни – кособокая». Этот же мотив разовьется в «Чертухинском балакире» в истории
двух сестер – Феклуши и Маши Непромыхи. В «Князе мира» внешняя
красота барыни Рысачихи оттеняет ее нравственное уродство, а красота дворовой девушки Аленки –
ее наивность. Но поговорка может
проецироваться и на соотношение идеала и реальности.
В «Сахарном немце» персонажи романа объясняли несовершенство мира тем, что человек поддался дьявольскому искушению, придумал машины и «травный дым» (газ) для уничтожения человека и Бог
отвратил свое лицо от грешного человечества в «последние времена».
Рассказчик «Князя мира
» соглашается с богохульской историей попа
Федота об участии дьявола в акте Первотворения: «Мир заделывал
Бог, хорошо не подумав, и многое сотворил впопыхах, почему и пришлось потом уж на свободе доделывать черту» [58, 2, 352].
В русских народных дуалистических легендах и мифах, «описывающих мироздание как единство противоположных явлений и символов» с
помощью бинарных оппозиций, в том числе света и тьмы, космоса и хаоса, «вплоть до этического противопоставления добра и зла»,
Сатане отводилась важная роль не только антагониста Бога, но и его
помощника [171, 662].
Как утверждает Т. А. Новичкова, согласно тамбовским легендам,
«первый человек был создан в результате соперничества Бога с Сатаной, и с тех пор мысли и душа человека – арена бесконечного состязания добрых и злых дел» [171, 499]. Художественное сознание
С. Клычкова по многим параметрам было дуалистичным, что отразилось в главной теме его прозы – борьбе Бога и дьявола за душу человека. От романа к роману усиливается мотив хозяйничания дьявола
83
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
на земле. В «Князе мира» младенец Мишутка рождается уже с «неразменным целковиком» на шее вместо креста.
Если Зайчик долго противился искушению беса – «сахарного карлика», прежде чем тот завладел «помраченной душой» героя и толкнул
его на убийство мирного немчика во время позиционного затишья,
то у героев «Князя мира» исчезает нравственное
сопротивление злу,
они легко поддаются дьяволу, который становится князем этого мира
и воплощает «темный корень» (первоначальное название романа) крестьянской общинной жизни. Образ «праведной страны» возникает
лишь в сознании повествователя.
Возрастание социально-философского пессимизма писателя связано со стремительными переменами в русской деревне конца 1920-х
годов, насильственным уничтожением основ национальной жизни
изменением общественной атмосферы и литературно-идеологическими гонениями на писателя. Об этом же свидетельствуют нарастание
христианских мотивов в его последних стихах, победа христианского
мироощущения, отмеченные Н. М. Солнцевой [173, 67–72].
Исследователи указывают на усиление активности фольклорных
жанров в литературе в переходные периоды, когда происходят перемены в общественном и эстетическом сознании, резкий
слом системы народных ценностей, смена духовных ориентиров. Фольклор является своеобразным ответом на «спрос жизни» (А. Н. Веселовский).
С. Клычков вписывается в ряд художников ХХ века, обратившихся
к библейским сказаниям, мифам, притчам, народным плачам, частушкам, мистериям и другим фольклорным жанрам как архетипам народной культуры.
,
3.4. КОНЦЕПТ МОЛОДОСТИ/СТАРОСТИ В ПОЭЗИИ КЛЮЕВА
Концепты молодость и старость в творчестве Н. Клюева отражают его эмоциональное отношение к проблеме жизни и смерти. Для его
творчества характерно несоответствие между мирочувствованием
повествователя и возрастом биографического автора. Документально
установленный 1884 год рождения поэта не совпадает с исчислением
84
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
возраста самим Клюевым, который чаще всего указывал на 1887 год.
Е. И. Маркова видит в этом проекцию на 1917 год – год новой эпохи
и на тридцатилетний возраст Христа. А 35-летний возраст, обозначенный в «Автобиографии» 1923–1924 гг., для Е. И. Марковой связан
с символикой «середины земной жизни и содержит скрытую отсылку
к «Божественной комедии
» Данте [174, 111]. Но уменьшение возраста,
возможно, не связано с символическим значением. Клюев принадлежал по рождению к старообрядчеству, которое не признавало никаких
официальных «бумаг», да и большинство крестьян в целом, вплоть
до двадцатых годов ХХ столетия и введения в СССР обязательной
гражданской регистрации новорожденных, не знали точной даты рождения, отмечая
именины и путаясь в возрасте.
В отличие от биографического автора, лирический герой Клюева
почти всегда чувствовал себя старше. Клюев вошел в литературу молодым, но уже в первых стихотворениях двадцатилетнего поэта передаются чувства человека, много пережившего, возникает мотив бы-
лого: «Не сбылись радужные грезы / Поблекли юности цветы»; «о
былом одни
мечты»; «погибли юные стремленья» («Не сбылись ра-
дужные грезы», 1904), «забудем былые невзгоды» («Гимн свободе»,
1905); «прошли те времена» («Прошли те времена, когда нелицемерно», 1908); «час мечтательных прогулок, / Встреч и вздохов о былом»,
«былому неподвластны» («Старый дом зловеще гулок», 1910). Эти
«вздохи о былом» обусловлены литературной традицией – влияни-
ем романтической лирики, элегическим модусом художественности.
Клюев воссоздает элегическое миросозерцание, которому присущи
печаль, грусть об ушедшем, прощальное настроение.
Но авторская тональность может меняться даже в рамках одного
текста, и вместо «немолодого» лирического субъекта обнаруживается
юный повествователь. Так, в стихотворении «Не сбылись радужные
грезы» о молодой наивности героя свидетельствует стремление найти
однозначный
ответ у «светил мудрости, науки» на мучившие его во-
просы, «когда окончатся все муки / И на земле не будет слез».
Личность юного героя проявляется в категоричности высказываний, в устремленности в будущее: «Но былому неподвластны –
85
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Мы в грядущее глядим». Поэт находится еще в начале творческого
пути, его «песня» еще только «прозвучит» («Безответным рабом»,
1905). Элегическое у раннего Клюева сочетается с жизнеутверждающим, в душе поэта борются печаль и «немолчный жизни звон».
С концептом молодости связан мотив безвременной гибели
«павших невинно детей» отчизны. Он навеян поражением первой
русской революции, хотя впервые обнаруживает себя в стихотворении «Плещут холодные волны» (1905?), соотносимым с Русскояпонской войной, о чем говорит цитата из известного стихотворения Я. Репнинского, ставшего народной песней. Но военные реалии
стерты, речь идет о смерти многих, «свободных душою», замученных «рукой судьбы»: «Мертвым сегодня в пучину / Брошен
матрос
молодой». Девушке-изгнаннице «могилу готовит здесь судьба незримою рукой» («Холодное, как смерть, равниной бездыханной»,
1907); «бледный юноша» умирает от ран под плакучею ракитой
(«Под плакучею ракитой», 1908); «на брусовой перекладине» за-
канчивается жизнь жениха в «Песне о мертвом женихе» (1908).
Портретные детали создают образ молодого героя, умирающего
в расцвете сил. Жених
характеризуется как буйная головушка, «удалой детинушка» со звончатой гармоникой, у него соколиные очи,
румянец-«красен жар» на лице. Молодому часовому, охраняющему
в тюрьме своих братьев-земляков «по крови», «жизнь безвинно молодую загубить в рассвете жаль», он думает о самоубийстве, чтобы
не покоряться «лихой судьбе» («На часах», 1907).
В стихотворении «
Сегодня небо, как невеста» (1910, за казньюраспятием предстоит последующая встреча с «обителью Отца». Так
заявляет о себе концепция жизни – смерти – воскресения. Смерть «молодого гусара» в «Небесном вратаре» (1915) рисуется как «жизнь своя
за други своя», жертва за родину сакрализуется, поэтому горючие слезы прощания героя с белым светом переходят в описание
небесного
воздаяния за его подвиг.
Мотив безвременной гибели в творчестве девятисотых годов вклю-
чает в себя и утрату любви: «Сгибло все под дыханьем ненастья»
[8, 86–87], «Вот и лето прошло» (1907).
86
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
В стихотворениях, в которых отразилось пребывание Клюева в губернской тюрьме и в Выборгском пехотном батальоне, появляется мотив прощания с молодостью, который соответствует переживаниям
биографического автора: казарме «молодость моя, как некоему богу, /
Вечерней жертвою принесена была». Много позже поэт опишет свой
портрет того времени, когда его привезли «в солдаты»: «18 лет
от роду,
безусый, тоненький, голосок с серебряной трещинкой». [4, 42].
Именно в это время в миросозерцании героя появляется трагическая составляющая как отражение эмоциональной реакции повествователя на поражение русской революции 1905–1907 годов:
В стихотворении «Ночью дождливою, ночью осеннею» (1907) чувство страха, ощущение «тьмы бездонной»: «полем, проселком, глухою
деревнею / страшно идти одному» (с. 89)
вызвано не условными литературными или частными обстоятельствами, а социальной ситуацией, о чем свидетельствует образ казачьего разъезда. Как известно,
казаки сыграли активную роль в усмирении не только московского
восстания в декабре 1905 года, но и крестьянских выступлений. Этическая характеристика повествователя совпадает с народной оценкой
дозора как нечистой силы: «Где она
ступит, там каплей багровою /
Кровью останется след на земле».
В 1907–1910 годах происходит взросление лирического субъекта
и героев-персонажей, мир эмоций усложняется, тоска, плач, обусловленные переживаниями «кровавой были», соседствуют с народным
гневом, возмездием. В стихотворении «Темной ночью сердцу больно» переданы чувства молодого перевозчика Луки, сердцу которого
«больно одинокому грустить
, / Жить на свете подневольно / И врагу
не отомстить».
В поэзии Клюева девятисотых годов обычно дан условный портрет повествователя, без возрастных характеристик: мужик, «в лаптях,
в сермяге серой», странник «с клюкой, с дорожною котомкой», пилигрим «убогий», поэт, «наружный <…> злой и грешен, / неосязаемый
пречист».
О молодости героя стихотворения «Я надену
черную рубаху»
(1908), идущего на плаху «с молчаливо ласковым лицом», говорят
87
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
только его воспоминания о маме и крашеной елке. Строгость формы – пятистопный хореический размер, который в русской поэзии
соотносится с мотивом пути и который у Клюева поддерживается
и во вставной девичьей песне, перекрестная рифмовка, традиционное
чередование женской и мужской рифмы, точность рифм, скупость
тропов, среди которых преобладают одиночные эпитеты, – передает
сдержанность
переживаний лирического героя, лишь риторические
восклицания, олицетворения в последних двух строфах воссоздают
его смятение.
Клюев конца девятисотых – начала десятых годов неоднократно передает ощущение быстротекущей жизни, утрачены чистая вера,
предчувствия «святых несбыточных чудес» («Прошли те времена, когда нелицемерно», 1908); «реки жизни быстротечны» («Есть то, чего
не видел глаз», 1910); «юность бесследно
прошла» («На песню, на сказку рассудок молчит», 1911), его «весна отсияла» («Весна отсияла…
Как сладостно больно», 1911). Появляется и глагол «помню» («Помню
я обедню раннюю», 1908–1911). Но повествователь чувствует себя попрежнему молодым, на что указывает образ «сердца-дитяти», перед ним
все еще стоит проблема выбора пути «бездольного сына», у него еще
возможность помериться «разбойной удалью» с врагами. Несмо-
есть
тря на беды, он «все такой же, как в столетьях / Широкогрудый удалец»
(«Чу! Перекатный стук на гумнах», 1912). Герой и «в келье каменной
и гулкой», «глухом склепе» чувствует жизни силы: «Я все тот же – мощи
жаркой / Не сломил тяжелый свод»… («Прогулка», 1907).
Образ молодости и
мотив взросления начинают соотноситься
с образом старости. Впервые их взаимосвязь обнаруживается в «Любви начало было летом» (1908), но старость героя отнесена в далекое
будущее, когда «года уйдут в седую мглу» и он будет «нищий и худой».
В стихотворении «Не говори – без слов понятна» (1910) молодость традиционно ассоциируется с весной, а
старость и смерть с зимой: герои
«предосенни, как снега…»; у них «предзимняя тоска». Старость и молодость не только противопоставлены, но и сливаются через образ несвободы: «Не проведут ли наши сестры, / Как зиму, молодость в тюрьме». Поэт-дитя, грезивший на рассвете вдохновенья»:
88
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
Я смехом солнечным младенца
Пустыню жизни оживлю
И жажду душ из чаши сердца
Вином певучим утолю, –
видит картины близкой смерти: «И на кресте венок поблекший / Улыбкой солнце золотит». Трагизм усиливается, так как вслед за смертью
наступает поэтическое забвенье.
Мотив гибели усложняется, преждевременная смерть начинает ос-
мысливаться как повторение пути Христа: «Надо
тело молодое / Крест-
ным терном увенчать» («Как звезде, пролетной тучке», 1908, 1912).
В «Брачной песне» (1910, 1911), отражающей сектантские идеи,
связанные с особой телесностью, герой «молоденький и бледный,
как былинка», в «рубище суровом» (это словосочетание повторяется
в тексте дважды) готов к смерти, но это не физическая смерть в ее
прямом смысле, а «казнь тела».
молодости лирического субъекта постепенно исчезает из по-
Мотив
эзии Клюева, исчезает и образ «я». Он сменяется объективным повествователем, певцом народной жизни и судьбы. А лирический образ
героя-поэта раскрывается косвенно через идею верности крестьянской
Руси старообрядческому Выгу и христианским заветам и с проекцией
на судьбу автора: «Будет твой внук Авакумом, /
Речью Иван Златоуст»
(«Бабка тачает заплаты», между 1914–1916 годами).
Особняком стоит цикл «Избяные песни» и близкие к нему стихотворения, связанные с памятью матери. В них возвращается лирическая
субъективность, эмоциональная взволнованность, появляется автобиографизм, «я» сближается с образом лирического героя. Психологически точно переданы чувство человека, остро ощутившего, что «умерли
юность
и мама» («О, ели, родимые ели», между 1916 и 1918) [8, 315].
В стихотворении «Лесные сумерки – монах» (1915) Клюев впервые
по отношению к лирическому субъекту употребляет глагол молодеть,
который обычно относится к внешнему или внутреннему состоянию
немолодого героя: «Лесных погостов старожил, / Я молодею в вечер
мая». И портретные детали указывают на процесс старения: «Пусть
некрасивый, / Хворый и плешивый» («Поэту Сергею Есенину»);
я
89
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
«четыре морщины на лбу и сизая стежка на шее» («Белая повесть»).
Мысли о старости и смерти преодолеваются «усладой надежды земной»: «Мы умрем, но воскреснем с народом» («Утонувшие в океанах…»).
Своеобразно раскрываются мотивы старости и уходящей жизни
в стихотворении «Я уж больше не подрасту» (между 1916 и 1918),
в котором переданы
больничные переживания объективированного
персонажа, шестидесятилетнего поэта, «лысого» и «робко сутулого»,
который уже дочитывает «Жизни журнал»:
А давно ли атласной водой
Меня мыла в корытце мама?
Лирический субъективизм, яркая образность позволяют отнести
воспоминание к биографическому автору.
В целом мировосприятие Клюева десятых годов более оптими-
стично, чем в начале творческого пути. Сквозной образ
молодости
относится к изображению народной жизни, характеризует ее расцвет, полноту. Впервые это обнаруживается в «Обидином плаче»
(1908, 1918) с его девушками-сугревушками и дородными добрыми
молодцами. Поэт подробно живописует внешний облик персонажей.
В стихотворении «Прохожу ночной деревнею» герой – молодец-удалец, «повеса-парень» в собольей шапке «стародавних полон сил».
Повторяющиеся портретные
детали передают народные представления о красоте молодости: у парня «кудри-вихори», / Брови – черные
стрижи», а «девка – зорька, маков цвет», с русой косой, «с зыбким
голосом, с вишеньем щек».
Физическая красота, «земное», лишь оттеняет красоту души, порывы к «небу». В стихотворении «Не оплакано былое» «кормчий молод
и напевен» и девушка
-«дитя», с «глазами из изумрудов и с кораллами
на губах», устремлены к чудес земле, «чтобы сказку ветровую / Наяву
осуществить» [8, 120].
Молодости противопоставлены детство и старость: «старики,
ребята малые», мать, которая старится за прялкой, создавая ощущение жизненного кругооборота. Неоднократно появляется образ деда
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]