Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный мир новокрестьянской литературы. Монография
.pdf
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПАМЯТЬ ЖАНРА, ОБРАЗ ГЕРОЯ И НАРОДА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
заклятый пищик: «Голосник был – захваленный ныне гагарий погонщик – Григорий Ефимович Распутин [4, 40].
В описании второй встречи с Распутиным в Петербурге через семнадцать лет Клюев с первых строк вводит мотив отпадения от Бога
и народа. Вначале это бес-сыщик на Гороховой, затем «бесовское»
связывается непосредственно с бывшим «земляком». Автор табуи-
имя, закавычивая местоимением «он», подчеркивает печальные
рует
изменения во внешнем облике, городской, «не народный» костюм
(«бурые жилки под кожей»; «зрачки в масло окунуты»; «под рубахой из крученой китайской фанзы – белая тонкая одета и запястки
перчаточными пуговками застегнуты; штаны не просижены»; «и дух
от него кумачный»).
Отказ Распутина от народной веры
раскрыт через значимую деталь: «В углу иконы не истинные, лавочной выработки, только лампадка серебряная – подвески с чернью и рясном, как у корсунских образов» [4, 40]. Важно, что знаком истинности икон является корсунская
иконопись, то есть древнего Херсонеса, который принадлежал Византии и был наследником ее культуры. «Бесовский» мотив становится
сюжетным: когда рассказчик творит молитву, перед тем, как «аминь»
сказать, он слышит стон «братишки» – беса, «низшей плененной Распутиным сущности». «Голосник» ведет себя неестественно, отвечает
невпопад, частит, потом признается, что «ходит в жестоком православии», то есть отождествляет себя с государственной романовской
идеологией, неприемлемой для Клюева. «Евангельская линия» и «рождение
Христа в человеке» в разговоре героя с Распутиным свидетельствовали, что для него еще сохраняется притягательность старообрядчества и хлыстовства.
«Бесовство» распространяется на Царский двор. Отчужденность
царской власти от народной жизни показана в последней главке «Гагарьей судьбины». В подборе деталей заметна авторская ирония: адъютант «с золотой саблей на
боку», который пугает кухарку Авдотью
своим внезапным приходом, «раззолоченные фигуры» в холодном зале
царскосельского дворца по контрасту с «питомцем овина» в грубых
мужичьих сапогах, «сивый тяжелый генерал», «плеши и букли моих
111
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
блистательных слушателей», «какая-то ущемленность» в лице царицы, «раздушенная прислуга», «разное дворцовое офицерье». Ирония
уступает место грусти, «чувству какой-то вины перед печью, перед мужицким мозольным лаптем».
В противовес всем, кто изменил вере, народу, судьбе, в финале возникает образ истинной праведницы, подтвердившей своей мучительной смертью верность святой
Руси, «царицыной сестры Елизаветы
Федоровны», которую окружают любимые художники автора – Нестеров и Васнецов. Мысль о необходимости отдать свою жизнь за убеждения и предчувствия будущих крестных испытаний, утверждение
«последней крестной любви» завершают «Гагарью судьбину».
Автор в «Гагарьей судьбине», что соответствует жанровым признакам мемуарного текста, выступает одновременно как повество
ватель и как биографический герой, рассказчик и персонаж. Образ
раскрывается в разные возрастные этапы жизни («молоденький»
и зрелый человек). События, переживания даны с позиций ребенка,
юноши и в то же время дополняются взглядом умудренного жизнью
художника-философа, познающего и оценивающего себя в прошлом
и вновь, уже сегодня, из настоящего, переживающего
путь обретения смысла жизни. Автору важны и сами события, и свое мироощущение, выражение своего отношения к происходившим событиям
или людям, причем это отношение корректируется (или не корректируется) его сегодняшней позицией («захваленный ныне» – более
поздняя оценка Распутина).
-
4.2. ОБРАЗ ЛИРИЧЕСКОГО ГЕРОЯ В ПОЭЗИИ Н. КЛЮЕВА
Особенности авторского сознания в лирике Николая Клюева исследованы явно недостаточно. Существуют работы о художественном
мире в лирике Н. Клюева и его стихотворных циклах (Л. А. Киселева, Э. Б. Мекш, А. И. Михайлов). Немало сказано об эпическом начале в поэтическом творчестве Клюева (Е. И. Маркова, Э. Б. Мекш,
. Н. Лисицкая). Эволюция же образа «я» в поэзии олонецкого худож-
Е
ника лишь обозначена.
112
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПАМЯТЬ ЖАНРА, ОБРАЗ ГЕРОЯ И НАРОДА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
Носителя авторского сознания в первых сборниках Клюева традиционно называют «поэтом», иногда «лирическим субъектом» [86,
25]. В книгах «Сосен перезвон» (1911), «Братские песни» (1912) образ
«я» условен, не имеет устойчивых биографических, психологических
и сюжетных особенностей, а именно эти признаки лирического «я»
позволяют, по мнению Л. Я. Гинзбург, говорить о лирическом герое
как единстве внутренней
жизни личности, не только стоящей за тек-
стом, но и непосредственно выявленной в тексте [183, 145–150].
Широко употребляемый термин «лирический герой», как известно, был впервые введен Ю. Тыняновым. Это особая форма авторского сознания, в которой лирическое «я» является не только субъектом, но и объектом повествования, то есть он не
только автор текста,
но и объект авторского анализа. Это «я» сотворенное», по выражению
М. Пришвина. Лирический герой связан не только с мировидением автора и его переживаниями, но и с духовно-биографическим опытом,
психологией, речевой манерой. Лирический герой «автопсихологичен» [184, 313–314].
В первых сборниках Клюева лирическое «я» не сводится к единой
личности
. Оно многолико. Многоликость была творческим кредо поэта:
В художнике, как в лицемере,
Гнездятся тысячи личин... –
напишет он в «Песне о Великой Матери». Эти «личины» не были масками поэта, а были ипостасями его многомерной личности. В первых сборниках лирический субъект предстает в облике крестьянского певца «в лап-
сермяге серой» и романтического пилигрима, «пловца», человека
тях и
с противоречивой душой («Наружный я и зол и грешен, неосязаемый –
пречист»), разочарованного в «житейской суете», не принимающего людской «содомской злобы», тоскующего по «украшенному чертогу», «райским кринам» и «берегам иной земли», а также в образе художника-теурга,
преображающего «пустыню жизни», утоляющего «вином певучим
жажду
душ из чаши сердца». А такие стихи, как «Я был прекрасен и крылат»,
«Я говорил тебе о Боге», «Поэт», раскрывают уже не символистскую концепцию поэта, творящего «сладостную легенду», но народное сознание
113
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
и сектантские представления о мужичьем чаемом граде. Это и герой – борец с его революционными песнями, звучащими «раскатом громов». Этот
герой противопоставлен «бедному пахарю» из народнической лирики
(«Безответным рабом...»).
Ключевой образ героя первой книги – борца за свободу –
отождествляется с образом Христа, первохристианских мучеников
(«рук пробитых гвозди», «князей синедрион»), а также
жертв революции, «угасших в сырых казематах» и идущих на казнь («Мученик»,
«Завещание», «На пороге жизни», «Под вечер»), и одновременно
с героем-повествователем, сидевшим в военной тюрьме («Прогулка»,
«Есть на свете край обширный»). Биографическое начало обнаружи-
вается не в психологическом, личностном аспекте (воссоздание психологии реальной личности автора), а
на уровне отдельных мотивов
(тюрьмы, служения народу).
Даже своеобразный любовный роман героя («Вот и лето прошло,
пуст заброшенный куст», «Любви начало было летом», «В златотканные дни сентября») и образ «девушки-голубки», в которой угадываются собирательные образы сестер Добролюбовых – Марии («сестра,
погибшая в бою») и Елены («Ты все келейнее
и строже», «Предчувствия»), соотносятся не столько с конкретными переживаниями биографического автора, сколько навеяны ранней блоковской лирикой, его
Прекрасной Дамой, связаны с мотивом братства борцов («по чувству
сестра и подруга»).
Таким образом, в ранних стихах Клюева отражается не художественно трансформированное сознание индивидуума, а типы неиндивидуализированного, родового сознания – народнического
, символистского, христианского-сектантского. Поэт говорит не от себя, а от лица
«мы». Индивидуально-лирическое переживание проявляется лишь
в отдельных стихотворениях, в частности «Весна отсияла» (1911),
в котором ставится проблема выбора пути. Подобно сказочному персонажу или былинному богатырю, герою предстоит решить, «какими
тропами / бездольному сыну… пойти». И апеллирует он к
«материотчизне». Один выбор – общественного служения, который также раскрывается в былинном ключе: «Разбойную ль удаль померить с врага-
114
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПАМЯТЬ ЖАНРА, ОБРАЗ ГЕРОЯ И НАРОДА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
ми». Второй путь – пассивного подчинения обстоятельствам: «робкой
былинкой кивать при пути». Лирический герой выбирает третий
путь – служение Слову, судьбу поэта с его пророческой миссией:
Пусть ветром нагорным душа моя станет
Пророческой сказкой баюкать тебя [8, 150].
Эпическое начало, которое проявляется уже в первых двух сборни-
ках Клюева «Сосен перезвон» и «Братские песни», доминирует
в книге «Лесные были» (1913). В ней возникает образ «избяного космоса»
(В. Дементьев). В «Лесных былях» Клюев отказывается от лирической
субъективности, а лирическое «я» практически исчезает. Объектом
изображения становится народная Россия. Клюев создает стилизованные под фольклор народные песни, в которых раскрывается русская душа («Посадская», «Бабья песня»», «Свадебная», «Кабацкая»,
«Острожная»).
Названия всех сборников Клюева ориентированы на эпическое,
а не лирическое сознание: «Сосен перезвон», «Братские песни», «Лесные были», «Мирские думы». Эпика торжествует и в «красных» стихах сборника «Медный кит» (1918) и в описании «крестьянской вселенной» «Песнослова» (1919). Об этом свидетельствует и характер
изображения мировой войны, революции 1917 года, которые рисуются не в индивидуализированных образах, а как в поэзии Маяковского
и пролетарских поэтов, – в «общем разрезе», панорамным планом.
Индивидуализация лирического переживания начинает ощущаться лишь в сборнике «Львиный хлеб» (1922) и усиливается в последующих стихотворениях. «Львиный хлеб» – это книга трагических
метаний героя, разочарований, разрывов, утрат и обретений крепости духа, надежд
и отчаяния: «Родина, я грешен, грешен»; «Родина,
я умираю», «Меня хоронят, хоронят». Переживания биографического автора, связанные с кризисом веры в революционное Преображение, предчувствия своей трагической судьбы получают воплощение
в мотивах смерти, образах распятия, отрубленной головы, бесов, которые повторяются во многих стихотворениях Клюева, преследуют его в снах,
становятся повторяющимися, сюжетообразующими
115
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
и отражают в художественной форме индивидуально-личностное восприятие мира. В семантике заглавия содержится мотив гибели героя,
ставшего жертвой («хлебом») для хищного зверя-века.
Эпический повествователь сменяется лирическим героем, столь
непохожим на условный образ поэта в его ранней поэзии. Появляются
устойчивые биографические и сюжетные реалии, которые передают
душевный опыт автора, «посвященного
от народа», «посла от медведя». «Львиный хлеб» полон тревожными раздумьями. Нередки
вопросительные конструкции, которые также говорят о лирической
субъективации: «Где же свобода в венке из барбариса и равенство –
королевич прекрасный?» Лирический герой осознает конфликт революции с крестьянской Русью: «Мы верим в братьев многоочитых,
а Ленин в железо и
красный ум». «Лик коммуны и русской судьбы»
раскрывается в антитетичных образах света/тьмы, рождения/смерти,
созидания/разрушения, радости/страдания, которые свидетельствуют о душевном смятении биографического автора и трагическом
разладе с ходом социально-исторической жизни: «Россия плачет
пожарами» – «Россия смеется зарницами»; «Россия плачет распутицей – Россия сеется бурями». Поэт отмечает изменения
в избяном
мире. Страна Белой Индии превращается в «глухомань северного
бревенчатого городишка», «Новая твердь над красной землей» становится «неприкаянной Россией», «невеста-Россия» – «обольщенной
Русью». Красно-желтыми красками рисуется не «огненное восхищение», а «желто-грязный зимний закат», «листопадный предзимний
звон», гибнущая страна:
Мы очнемся в Красном Содоме,
струн и песен шатры,
Где из
Где русалкою Саломия
За любовь исходит в плясне...
Обезглавленная Россия
Предстает, как поэма, мне.
(«Вороньи песни»)
«Мы» уже не поглощают «я», а «я» отражает мирочувствование
близких по духу людей, характерное и для «я».
116
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПАМЯТЬ ЖАНРА, ОБРАЗ ГЕРОЯ И НАРОДА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
Вторая половина двадцатых – начало тридцатых годов характеризуется равенством лирического и эпического в творчестве Клюева.
Он создает и трагический эпос об «отлетающей Руси» – поэмы «Деревня», «Заозерье» (1927), «Соловки» (1926–1928), «Погорельщина»
(1928), «Песнь о Великой матери» (1931), «Плач о Сергее Есенине»
(1926), и лирические циклы «Разруха» (1933–1934), «О чем шумят
седые кедры» (1933), и лирические стихи, в
которых отразилась «зо-
лотая русская боль», выраженная в сугубо индивидуализированных
переживаниях. Главным содержанием незаконченной и сохранившейся лишь в отрывках поэмы «Каин», над которой поэт работал после
«Погорельщины», становится тема личной вины за революционные
«грехи» и ответственности поэта за поругание Святой Руси, о чем сви-
детельствует и вариант заглавия – «
Я», ориентированный на лирическую субъективацию чувств. Об этом говорят и воспоминания о детстве
в заключительной части поэмы:
И была колыбель моя
Под штофным пологом с орлами.
Их чудотворными шелками
Родная вышила любя.
Основным содержанием эпоса и лирики Клюева последних лет является воскресение облика уходящей Руси-Китежа силой слова авто
ра и оплакивание «родины-вдовицы»: «Плачь, русская земля, на свете
злосчастей нет твоих сынов» («Есть демоны чумы, проказы и холеры»). Клюев отказывается воспевать революцию, обличает «железное
быдло» современности («Мне революция не мать...», «Меня октябрь
настиг плечистым», «Нерушимая стена»). Новая деревня кажется
ему царством дьявола: «Деревня – вепрь и сатана» («Деревня –
сон
бревенчатый, дубленый...»). В его лирике преобладают мотивы плача
по утраченному раю («Наша русская правда погибла», «Не буду писать
от сердца»), одиночества, нищеты («Стариком, в лохмотья одетым»,
«Есть дружба песья и воронья»), поиск опоры в мире «рогатых хозяев
жизни», духовной дружбы («Милый друг, из Святогорья...», «С тобою
плыть в морское
устье», «Вспоминаю тебя и не помню», «Мне рево-
люция не мать...») и предчувствия собственной гибели:
117
-
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
И теперь, когда головы наши
Подарила судьба палачу,
Перед страшной кровавою чашей
Я сладимую теплю свечу.
(«Вспоминаю тебя и не помню», 1929) [8, 545].
Чувства и переживания лирического героя Клюева совпадают
с мировосприятием биографического автора, с фактами его внешней биографии (изменение внешнего облика и превращение не достигшего еще пятидесяти лет мужчины в
старца, постоянная нужда,
изгойство).
Его трагическая участь осмыслена в контексте общей судьбы
России:
Где же ты, малиновый, желанный,
Русский лебедь в чаше зоревой?!
Старикам донашивать кафтаны,
Нам же рай смертельный и желанный,
Где проказа пляшет со змеей.
(«Старикам донашивать кафтаны») [8, 550].
Цикл «Разруха» имеет лирический характер, более того, это обра-
высокой реалистической лирики. Вещая песня Гамаюна становит-
зец
ся горькой и пророческой вестью лирического героя о гибели родной
земли: «что зыбь Арала в мертвой тине, что редки аисты на Украине,
моздокские не звонки ковыли», «что Волга синяя мелеет», «что нивы
суздальские, тлея, родят лишайник да комли». Настоящее предстает
«памятником великой боли»,
отражено в личностых переживаниях народных страданий в эпоху коллективизации, строительства Беломорско-Балтийского канала:
118
То Беломорский смерть-канал,
Его Акимушка копал,
С Ветлуги Пров, да тетка Фекла,
Великороссия промокла
Под страшным ливнем до костей
И слезы скрыла от людей,
От глаз чужих в глухие топи [8, 62].
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПАМЯТЬ ЖАНРА, ОБРАЗ ГЕРОЯ И НАРОДА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ МИРЕ Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
Но и в самых горьких произведениях последнего периода присутствует вера в духовный идеал, которую герой черпает в христианских заветах, в подвижничестве афонских и отпинских старцев.
В финале «Деревни», после горестных признаний «мы расстались
с саровским звоном», «мы тонули в крови до пуза», после трагических строк:
Ты, Рассея, Рассея
-теща,
Насолила ты лихо во щи,
Намаслила кровушкой кашу
Насытишь утробу нашу! –
неожиданно появляется утверждение-заклинание лирического героя:
«Только будут, будут стократы на Дону вишневые хаты, По Сибири
лодки из кедра, Олончане песнями щедры» [8, 666]. А изображение
русской катастрофы в «Погорельщине» сменяется мечтой о Лидде,
городе белых цветов. Разочарование в действительности
сочетается
у Клюева с верой в духовный идеал, который и придает лирическую
окраску его эпическим произведениям конца 1920-х годов.
Лирическая субъективность в творчестве Клюева последних десятилетий проявляется не только в лирических стихах, передающих
настроение биографического автора, но и в его поэмах, хотя их жанровая природа и соотношение эпического
и лирического требуют обсто-
ятельного изучения и анализа конкретных текстов.
Последнее известное нам стихотворение Клюева «Есть две страны – одна больница» – не только передает ощущение «последнего срока» биографического автора, но и, как выяснили томские краеведы,
воссоздает топографические реалии последнего пристанища поэта.
Кладбище Томска соседствовало с больницей, а чтобы пройти к
некрополю вечером, нужно было постучаться в окно кладбищенской
сторожки.
Путь Клюева в общих чертах совпадает с эстетическими исканиями многих художников 1920-х годов – В. Маяковского, О. Мандельштама, в поэзии которых к концу жизни усиливается лирическое начало. Очевидно, трагизм времени требовал личностного его
осмысления.
119
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
4.3. ПРОБЛЕМА РУССКОГО ХАРАКТЕРА И МОТИВ «ИСКУШЕНИЙ»
В ПРОЗЕ С. А. КЛЫЧКОВА
Эстетизацию «избяного космоса» в новокрестьянской литературе
критика нередко принимала за идеализацию патриархальной деревни и народного характера. Однако через все творчество Н. Клюева,
С. Клычкова, А. Ганина, А. Щиряевца проходит мотив порчи народного характера, искажения национальных основ жизни, присутствия зла
в прошлом и настоящем. В публицистике Н. Клюева 1919 года, в
его
поэзии двадцатых годов образ народа двоится. Это «народ-Святогор»,
«родимый народушко» и тот, кто «гноился духовно» (статьи «Красный набат», «Огненная грамота», стихотворения «В избе гармоника»,
«На божнице табаку осьмина», «Вороньи песни», «Деревня – сон бревенчатый, дубленый», «Задворки Руси – матюги на заборе», поэма
«Погорельщина»). В «Погорельщине» (1928) возникает мотив
«гиблой
вины» народа, который отвернулся от «злат шатра» Святой Руси, легко
поддался дьявольскому искушению, превратился в «человечий сброд».
И вот «загибла тройка удалая», «издох ретивый коренник», а «в горенке по самогонке тальянка гиблая орет – хозяев новых обиход». Ритмическая гармония эпической песни, лирического плача по Руси-Китежу
ломается диссонансом
городского речитатива, «треньканьем» гитары,
мелодией антироманса. Современность внушает омерзение и ужас:
Радонеж, Самара,
Пьяная гитара
Слилися в одно...
Мы на четвереньках,
Нам мычать да тренькать
В мутное окно! [8, 695].
В ранней лирике С. А. Клычкова 1910-х годов идеал гармонического
существования соотносится с природным бытием, которое рисуется в соответствии с мифологическими представлениями. Гармония
природной
жизни мыслилась писателем как реальность. В творчестве С. Клычкова
двадцатых годов природа остается идеальным «круглым миром», у которого «нету конца», но единство бытия природы и человека разрушается,
человеческое существование приобретает дисгармоничный характер.
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]