Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный мир новокрестьянской литературы. Монография
.pdf
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
как символ мудрости и памяти, он «пестун былин», его смерть лишь
подтверждает непрерывность жизни народа: «Не будет деда, но будет
сказ». Образ старухи служит воплощением судьбы: «Судьба-старуха
нижет дни». Она напоминает не только о смерти, но и о торжестве
жизни «в родимых селах», где звучит «жизнедательный глагол». Судьба предстает
и в облике «девы-благодати», которая «спрядает дни, /
Чтоб вечное соткать» («Судьба-старуха нижет нити»). Сравнения природы со старыми людьми: «дедушка-бор», «вешний бор – за лаптем
дед», «старухи-ели» – создают образ вечного бытия.
Антитеза молодости/старости в поэзии Клюева десятых годов лишена трагического звучания. Концепция «избяного космоса» нацелена
на воссоздание гармонии жизни в слиянии с природой, сопричастности человеческого существования вечности бытию, попрании смерти
христианской идеей Воскресения.
Исследователи неоднократно отмечали переход тем смерти и сиротства в «Избяных песнях» в тему торжества жизни, чем объясняется
неожиданный лишь на первый взгляд рассказ о жизни в селе Красный
Волок, образы молодости
и детей.
Образ ребенка у Клюева впервые появляется в метафорическом
значении: «дитя моей любви» («Холодное, как смерть, равниной бездыханной»). В стихотворении «Ночью дождливою, ночью осеннею»
колыбельная звучит как символ победы жизни над смертью. В стихотворении «Рота за ротой проходят полки» плач ребенка включен в эмоциональную оценку смерти-
расправы, присутствующей в подтексте.
В «Избяных песнях» образ ребенка возникает в сравнении: коврига
«лучистее детских кудрей», затем появляется «маленькая Маша», которой хочется «сытового хлебца поесть».
Образ ребенка у Клюева связан с мотивами Воскресения, «светлой
радости спасенья». Неоднократно повторяется образ детской зыбки:
«Счастье первое дитя / Усыплять в скрипучей зыбке». Сопрягается
круг жизни и природно-хозяйственный календарь («радость видеть
первый стог»).
В сборниках «Лесные были» (1913), «Мирские думы» (1916) немало девичьих песен. Но даже когда они рассказывают о тяжелой
91
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
женской доле, немилом замужестве, в них раскрывается активный
женский характер, передается энергия молодости. Драматизм жизни
старухи из одноименного стихотворения, в портретном описании которой акцентируются печальные изменения во внешнем облике («седая, горбатая», «косы желтее, чем бус янтаря», «схожа я с мшистой
заплаканной ивою») по контрасту с весенней природой («вербой-не
весткой», «алоцветной красою» зари), объясняется не столько предчувствиями конца жизни, сколько нарушением этических законов крестьянского бытия: «сын обижает, невестка не слухает».
Соотнесение молодости/старости с образом Родины появляется
у Клюева не без влияния блоковской поэзии: «О, кто ты, родина? Старуха? / Иль властноокая жена?» («В морозной мгле, как
око сычье»).
Развернутое сопоставление Руси с женским ликом, а народа с «детиной-богатырем» дается в «Руси» (1914): «Славься, Русь! Краса-девица, / Ладь колечко и фату!» В «Поддонном псалме» Русь олицетворяет
не жена, одетая в солнце, а домовитая «баба хозяйка», которой «только
тридцать три года». Автор отвергает символистское наполнение обра-
Откровения и противопоставляет ему крестьянский облик родины.
за
В стихах 1917–1918 годов сравнение Руси с женским образом принимает формулу «невеста-Россия», «Дева-Свобода», а образ солнца
революции сопрягается с молодостью, красным пиром, свадьбой, рождением: «Смольный – в кожаной куртке, с загаром на лбу, / Юный
шкипер»; «Братья, сегодня наша малиновая свадьба – / Брак
с Землей и орлиной Волей». (В стихотворении 1932 года «Мне революция
не мать», новая Россия, «подросток смуглый и вихрастый», который
«себя не может рассказать, будет противопоставлена Руси пращуров,
явленной в культуре.)
В автобиографической прозе «Из записей 1919 года» раскрывается
облик героя, «мужика особой породы», еще полного сил. Но мотив
молодости исчезает
в двадцатые годы, чтобы вернуться лишь в стихах,
посвященных А. Яр-Кравченко. Лирический герой, который обретает
биографические черты, будет все чаще соотноситься с образом старика, причем старческое усилено в сравнении с реальным возрастом
автора. Уже в 1919 году мотив старости переплетается с мотивом на-
-
92
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
сильственной смерти лирического героя и его «предсмертной песни»:
«Меня расстреляют в зеленом июле» [8, 460]; «и помянут пляскою
дервиши / Сердце розу, смятую в Нарым» [8, 469]. Эти мотивы рождаются уже в 1919 году.
И если стихотворение «Родина, я умираю» с первоначальным заглавием «Голод» было обусловлено житейскими бедствиями Клюева
в Вытегре, то в «Вороньих
песнях» и других стихотворениях трагические предчувствия смерти связаны с судьбой Родины и ее поэта. Появляются образы «обезглавленной России», отрубленной головы поэта, восходящие к евангельской истории о пляске Саломеи,
образ поля, усеянного костями. Ощущение обреченности «красного
Содома»: «На камне могильном старуха-свобода / Из саванов вяжет
кромешные сети», – переходит в
тему смерти крестьянской Руси:
«умерла лавка», «вечная память вербе, лежанке», «почила в сиянье
коврига-опал»; «свет неприкосновенный, Свет неприступный / Опочил на родной земле». Но смерть преодолевается: «И Бог зеленеет
побегом ветловым/Под новою твердью над новой землей»; «По голгофским русским пригоркам / Зазлатится клюевоцвет».
В сборник «Львиный хлеб», отразивший
кризисное восприятие
поэтом действительности, вошло стихотворение «Тридцать три года,
тридцать три, март – апрель 1921). Это первое стихотворение, в котором поэт указывает на свой точный возраст. Стихотворение «Тридцать три года, тридцать три» – первое, в котором поэт указывает свой
точный возраст. В начале текста тридцать три года воспринимаются
как пора зрелости
и начальных примет физического увяданья:
Первый седой волос
И морщинок легкие дуги –
Знак, что и в мою волость
Приплетутся гости недуги [8, 496–497].
Зрелость осмыслена как расцвет творчества, которое приобретает всемирный характер. Но образный ряд создает ощущение опасности, нависшей над поэтом: пропащая могила, определение тридцать
третьего года как високосного, то есть несчастливого
, «юный шки-
пер-Октябрь превращается в шкипера из преисподней, соотносимого
93
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
с образом Касьяна Немилостливого, которого народное сознание наделяло демоническими чертами. Касьянов год не совпадает с цифровым
обозначением возраста героя (33) и, на первый взгляд, со временем создания стихотворения, но косвенно указывает на предшествующий високосный 1920-й, на осень которого приходится 33-й день рождения
автора.
В стихотворении «Меня хоронят, хоронят» также
называется возраст героя: «Погребают меня так рано / Тридцатилетним бородачом», –
но это не конкретное обозначение, а символ расцвета жизненных сил
поэта и «поморки-Руси» и одновременно знак их преждевременной
гибели. Портретная деталь «борода» будет повторяться и в других текстах в соответствии с изменением внешнего облика самого Клюева;
«чалая колдунья
-борода», дополняется образом «подруги-седины».
В 1921–1922 годах впервые появятся определения «старик», «дед»
по отношению к повествователю. В стихотворении «Стариком, в лохмотья одетым» эта возрастная характеристика еще отнесена в будущее, о чем говорят глаголы будущего времени: притащусь, вернусь,
умолкну. Но в середине двадцатых ощущение старости лирическим
героем станет постоянным:
он «старый лебедь»; поэт «оплешивел»,
чувствует себя «на последнем пути», сторожит «гробовые огни», его
«жизнь на ущербе».
Знакомство в 1928 году и возникшая дружба с молодым художником Анатолием Яр-Кравченко изменяют мировосприятие Клюева, его
«стих запел» о молодости, о юных по яркости и силе чувствах. Даже
определение «старик» в стихотворении
«Старикам донашивать кафтаны» относится не к поэту, а к другим: «Старикам донашивать кафтаны / Нам же рай смертельный и желанный…», выявляется оппозиция
мы / старики [8, 550].
Цикл «О чем шумят седые кедры» (1930–1932) звучит как гимн жизни, «нашей молодости», которой противостоит «только старость при лучине» как досадное напоминание о конечности
земного срока. Возникает
оппозиция старости и молодой пьянящей силы, «дедовского» восприятия «восемнадцатой весны» Толи и собственной «пятидесятой весны»,
весенних и зимних образов. В цикле немало упоминаний о возрасте
94
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
лирического героя и его адресата. Если возраст последнего соответствует возрасту прототипа («по восемнадцатой весне», «двадцать <…>
веселых золотистых лет»), то по отношению к герою это может быть
как символическая дата, связанная с сорокалетием, возрастом мужского
расцвета («моя любовь – <…> «сорокалетняя, медвежья», «сорок пять
<…> пролетий»; «сорокалетние заплаты»), так и относительно соответствующая
возрасту автора («в пятьдесят», «под пятьдесят»). Следовать
ли тому году рождения, который называл Клюев, или реальной, установленной исследователями дате, в большинстве случаев герой оказывается немного старше биографического автора, которому было сорок
пять – сорок семь, когда он работал над циклом. Это может объясняться
разницей в возрасте героев цикла, которая заставляет
повествователя
остро ощущать груз лет, и «старость, старость»: «…тростники моих седин, / Как речку, юность окаймляют».
С повествователем связаны природные образы-метафоры и сравнения: седой кедр, налим в зеленой тине; мохнатый лось; у него снег
в усах, борода старца, в его «глазницах воск да ладан», которые подчеркивают физическое
увядание. «Прах годов» за его спиной определяет устойчивые самоназвания: «дед» («зимний дед»), «пень» («лысый пень», «мшистый пень»). Эти негативно-оценочные авторские
определения оттеняются позитивными портретными деталями, данными от лица собеседника, «ты»:
Ты бормотал, что любишь деда
За умный лоб, за мудрость глаз!
Адресат цикла также характеризуется с помощью
природных тро-
пов, по преимуществу весенних: «росный ветерок», «подснежник»,
«ландыш», «тюльпан», «мой цветок», «цветик», «бубенец лесной»,
«омут глаз», «снопы кудрей», «кудрявый сноп». С ним связан образ
детства: «пастушок», «в дупле рысенок», «моя купава, мой ершонок»,
«совенок», «снегиренок», и, наконец, завершают этот ряд образы кров-
ного родства – «юноши-племянника», сына:
Сын, как вятское поле,
Жаворонково златый!
95
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Сын – калина над кровлей,
Весь в улыбках и пчелках… [8, 564].
Острое ощущение полноты жизни также передается через весеннелетние образы природы: «моя любовь – в полях капель»; « под пятьдесят пьянее розы, / Дремотней лен, синей фиалки, / Пряней, землистей
резеда…», И творческое горение раскрывается подобным образом:
«медом липовым в кувшине я созвучия коплю»; «
воспрянули мои
страницы, / Ретивей дикого коня, / В них ржанье, бешеные гривы, /
Дух жатвы и цветущей сливы». В развитии сюжета зимние образы,
связанные со старостью, постепенно уходят, сменяясь «пятидесятой
весной» жизни и творчества, которую переживает герой. Возникает
оксюморонный образ «деда в мае», который как будто вернулся в молодость, «сломал у времени
замок», его «дата лет» испепелилась. Поэзия становится залогом бессмертия, «страничка любви» останется
в веках до «тысячелетней весны». Цикл завершается оптимистически,
герой изображен «с новым посохом в пути».
Соотношения молодость – любовь – творчество повторяются и в других стихотворениях, посвященных А. Яр-Кравченко. Так,
«Год ы » (1933) предполагались как добавление к основному корпусу
стихов цикла «О чем шумят седые кедры».
Этапы жизни поэта («года-гости») – от отрочества («ромашки – отрочества очи») до пятидесятого года – раскрываются исключительно
через природные образы. Пятнадцатый год – это «густой шиповник
на щеках / И пчелка в гречневых кудрях»; «осмнадцать с двадцатью»
вспоминаются как «росистый первоцвет любви»; двадцать пять – «всех
дурманней
и пригожей – / Дитя неведомой весны, / В венке из пьяной
белены»; в тридцать – «как черный ястреб, реет бровь»; и вот «змея
насвистывает; сорок!». Год пятидесятый символизирует мудрость ума
(«величье лба от Арарата»), сохранившуюся физическую крепость
(«вздыхает борода могуче») и биение сердца («И не озябло / Подсол-
нечник – живое сердце»). Смыслом прожитой жизни
и залогом бес-
смертия является творчество, «лепестков звенящий ворох»: «Это песни / За них стань прахом и воскресни».
Разлад в отношениях с Яр-Кравченко, который Клюев воспринял
96
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
как предательство их дружбы, привел к акцентированию мотива старости, предчувствий смерти, которые раскрываются через природные метафоры и образы, взятые из крестьянского обихода: «Свои
земные посиделки я допрядаю без тебя»; года героя «гонит вьюга
на полюс ледяным кнутом». Зимние образы преобладают в стихах
первой половины тридцатого года, что объясняется не
столько временем их создания, сколько «зимним» настроением поэта: «Я мертвецом иду в мороз»; «за спиной старик-сугроб / Сколачивал глубокий
гроб». Усматривается определенная параллель с «зимними» стихами
С. Есенина последнего года жизни, в которых образ зимы соотносится с завершением жизненного круга.
Действительность начала тридцатых также воспринимается Клюе-
сквозь призму зимней образности: деревня – «саван, вытканный
вым
пургой», «смертная пурга». Ночная «зимняя» социальность изображается по контрасту с природным весенним утром «в краю родном»:
«В республике, как и в России, / Звенят подснежники лесные» [8, 579].
«Зимнее» и «весеннее» чувства борются в душе поэта. В стихотво-
рении «Мы старее стали на пятнадцать» ощущение
тяжести «ржавых
осеней, вороньих зим» сменяется ликующей интонацией, сила творчества рождает прежнее ощущение молодости: «Мы моложе стали
на пятнадцать / Ярых осеней, каленых зим» [8, 596]. Сердце поэта «не
знает само / Двадцать ему или сотни». Ощущение утрат, гибели, «могила любви» преодолеваются памятью и творчеством:
Все сгибнет; ступени столетий,
Опаловый луч на
портрете,
Стихи и влюбленность моя!
Нетленны лишь дружбы левкои [8, 615].
Но оптимистический настрой оказывается кратковременным,
уступает место мотиву прощанья с собственной жизнью: «Прощайте,
не помните лихом»; «Я лось, забредший через гать, / В подвал горбатый умирать».
Стремление поэта создать позитивный образ новой «сытой» деревни в «Стихах из колхоза» входит в противоречие
с образами на-
силия («недаром тяжковатый батька / Железным клювом пьет зарю»)
97
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
и смерти, а патетика уступает место скорбному лиризму: «…вьюгой
на саван сплетая кудель, / В болото глядится недужная ель – В былое былая Россия» [8, 586]. Как непохожи эти строки на элегически-романтический мотив былого в раннем творчестве Клюева.
В стихотворении «Меня октябрь застал плечистым» (1933) прослеживается связь между старостью героя и молодостью
новой страны.
Портрет молодого героя октябрьской поры:
Меня октябрь настиг плечистым,
Как ясень с усом золотистым, –
контрастирует с его сегодняшней немочью («телегами разбиты ноги /
И кожа содрана на верши»), виновником которой оказывается «октябрьская гроза», обрезавшая героя серпом, как иву. Это метафорическое сравнение будет развернуто в мотив сопротивления героя
времени: «Порезать
ивовую шею / не дам зубастому коню».
Заметим, что неоднократно встречающееся определение страны
Советов как подростка и, образ молодости, широко распространенные в советской поэзии, в том числе и у В. Маяковского, с которым
Клюев неоднократно полемизировал, позволяют предположить,
что и в годы страстного отрицания и обличения революции сохраняются
остатки былых иллюзий, желание объяснить происходящее
подростковым максимализмом времени. В стихотворении «Мне революция не мать» (1932) Россия предстает как «подросток смуглый
и вихрастый», который «себя не может рассказать». Возможно, этим
объясняются неожиданное определение «такой юной эпохи и потому
многое не знающей» в письме Клюева из ссылки [4, 313] и отчасти,
появление в
самых мрачных стихотворениях образов весны, «марта»
как знака Пасхи, хотя в первую очередь они передают христианское
сознание автора.
В стихах Клюева конца двадцатых – тридцатых годов мотив старости, болезни переходит в мотив «последних времен», «болезная,
родная страна» оказалась во власти дьявола, новая «деревня – вепрь
и сатана». Инфернальные существа представлены образами «лихих
сил», «врагов из преисподней», «бесов стаи», нетопырей, рогатых юд,
98
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
«рогатого во фраке» («Хозяин сада смугл и в рожках»). Раньше, чем
М. Булгаков, Клюев рисует картину бала сатаны.
Рогатый хозяин является виновником гибели природы «от свирепого железа». Этот мотив также раскрывается через оппозицию
весны/зимы: «черемуха убита»; «калина не венчает в мае / Березку с розовым купалой»; «пали дебри»; «
ивы у пруда / Одели саваны
и четки». Темы природного апокалипсиса и власти «леших и чертей»
«над пригвожденною Россией» станет главной темой в цикле «Разруха» (1934). Восемнадцатый год, который уже не связан с образом молодости, а является точной датой «от революции», воспринимается
как время гибели невесты Руси и русских городов-
невест. В последнем известном стихотворении поэта «Есть две страны: одна – больница» возникает образ погибшей весны и «мальчика в синем льне»,
погибшего «в розовом апреле». Мотив юности, весны сливается
с мотивом смерти.
Таким образом, возрастные самохарактеристики в поэзии Клюева
отражают его внутреннее эмоционально-психическое состояние, переживание времени своей жизни
и потока исторического бытия.
Постскриптум. Что касается возраста Клюева, то сомневать-
ся в точности установленной А. Грунтовым даты не приходится,
тем более что в анкете, составленной на Лубянке в 1934 году, стоит
1884 год рождения. Но все же хочется подчеркнуть, что, на наш
взгляд, Клюев вовсе не преуменьшал сознательно возраст, а, оче
видно, опирался на какие-то документы. Во-первых, он почти всегда указывает 1887 или 1888 год (в зависимости от того, к какому календарному времени года относится то или иное его высказывание
(до месяца рождения или после).
Такое постоянство заставляет задумываться. В Акте освидетельствования Клюева на предмет установления группы инвалидности
от 25 февраля 1930 года назван возраст – 43 года [4, 204]. Для пенсионного свидетельства уменьшение возраста просто невыгодно. А через два
дня в Биографии, написанной для Главискусства, Клюев укажет: «Родился в 1887 г.» [4, 47]. Примерно на эту дату указывает и Автобиография (1923 или 1924 годы).
-
99
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Есть факты и иного рода, связанные с его отказом от военной службы осенью 1907 года. В Автобиографическом отрывке, вспоминая
об этом, Клюев пишет: «Когда пришел черед в солдаты идти». Его
черед должен был наступить в 1905 году, так как согласно «Ус та в у
о всесословной воинской повинности», принятом в 1884 году, все
мужское население России
без различия состояний подлежало воинской повинности с 21-летнего возраста, который исчислялся на момент начало призыва, то есть на 1 октября. Возникает вопрос, почему его не призвали в 1905 году? Причин для отсрочки у него, судя
по всему, не было, не упоминает он и об уклонении от призыва ранее
1907 года
. Возможно, что поэт мог просто отсутствовать в Вытегре,
когда объявили призыв, т. к. ему приходилось уезжать в Питер по издательским делам «Народного кружка», членом которого он состоял
и который в 1904 году выпустил два коллективных сборника стихов.
А в 1906 году, опосле освобождения из тюрьмы, он уже был неблагонадежным.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]