Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный мир новокрестьянской литературы. Монография
.pdf
ГЛАВА ВТОРАЯ. ЦИКЛИЗАЦИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ НОВОКРЕСТЬЯН
вает мотив прославления, но речь идет не о битвах и подвигах героев,
а о славословии Матери и того крестьянского образа жизни, который
она олицетворяет. Силлаботонический стих «Избяных песен» также
противоречит традиции народной песни.
Известно, что посвящение «Памяти матери» было предпосла-
но и другим произведениям Клюева, не вошедшим ни в подборку
года, ни в окончательный вариант цикла. Позже Клюев снял
1915
посвящение к стихотворению «Не в смерть, а в жизнь введи меня».
Чем объяснялось такое решение поэта?
По форме и содержанию указанное стихотворение слабо связано с «Избяными песнями». Во-первых, в нем отсутствуют темы
матери и смерти, мотив осиротелого мира, а мотив
памяти выявляется лишь опосредованно – через воссоздание образов родины,
лесного Севера. Во-вторых, «тропа дремучая, лесная», вводящая
героя-повествователя в жизнь природы, «братья зеленя», даже «пуща-матерь» не мифологизированы, хотя Клюев и прибегает к приему олицетворения и метафоризации. Стихотворение «Не в смерть,
а в жизнь…» говорит о единстве
человека и природы и постижении
ее как Божьего творения.
В сборнике «Песнослов» (1919) посвящение «Памяти матери» относилось также к «Белой повести» (между 1916 и 1918), а в 1926-м –
к поэме «Заозерье». Посвящения Клюев сохранил, но в цикл «Избяных
песен» эти произведения не могли войти, ибо сами по себе они были
крупными жанровыми формами
.
«Белую повесть» сближает с «Избяными песнями» концептуаль-
ный уровень изображения крестьянского мира, но в ней отсутствует
предметно-бытовой слой содержания, а в «Заозерье» материнское,
богородническое подчинено «отцовскому», мужскому, воплощенному
в образах «берестяного попа» отца Алексея, святых Медоста, Флора
и Лавра, Егория и, наконец, Христа, что противоречило «материнской» природе «Избяных
песен».
Итак, в 1915 году отдельные стихотворения Клюева, посвященные
матери, уже воспринимаются им как части целостного единства, спаянные общей концепцией победы жизни над смертью и некоторыми
41
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
общими мотивами. Но их соотнесенность, внутренний сюжет цикла
еще будет меняться.
Зададимся вопросом, какие образы и мотивы, намеченные
в первых стихотворениях, получат дальнейшее развитие в текстах
1915 года и какие новые черты приобретет цикл? Едва прорисованный мотив мечты осиротелого дома об «избяном солнце», «сказке
без конца» трансформируется в стихотворении «Лежанка
ждет кота»
в мотив ожидания:
Лежанка ждет кота, пузан-горшок хозяйку.
Объявятся они, как в солнечную старь.
Повторяющийся образ солнца («кудель лучей» в стихотворении
1914 года) выявляет закономерность, которая станет определяющей
приметой «солнечного мотива»: появление солнца, мотив гармонии
будут всегда связываться с образом матери, самой атмосферой избы
при ее жизни. В
отсутствие хозяйки изба и ее обитатели – от сына
и деда до курицы-рябки – погружаются в унылый сумрак.
Ожидание матери еще имеет характер несбыточной мечты: «Увы ,
напрасен сон»; «хозяйка в небесах». Этим обусловлено, на наш взгляд,
то обстоятельство, что Клюев поставит стихотворение «Лежанка ждет
кота» вторым в сложившемся варианте цикла, а написанное
ранее стихотворение «Осиротела печь» третьим, что упорядочило композицию
и логику движения мотивов: напрасные ожидания предопределяют
развитие мотива сиротства – осиротелого дома, а затем сиротства сына.
При изменении порядка расположения стихотворений усиливается роль деталей, описывающих избяной уклад – печь, горшок, таган,
запечные жители (домовой, бесенята). Вещные детали повторяются
в обоих текстах,
они вписываются в сюжет жизни/смерти. В первом
случае предметы утвари еще ждут хозяйку, так как дом опустел (пуста
печка, горшок, курица напрасно ждет крошек). Во втором – вещи осознают смерть и свое сиротство.
Некоторая алогичность, возникшая при перестановке текстов (во
втором стихотворении «с мурлыки сшита шапка», а в третьем – «он
жив
и невредим»), с одной стороны, является свидетельством того, что цикл
42
ГЛАВА ВТОРАЯ. ЦИКЛИЗАЦИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ НОВОКРЕСТЬЯН
собирался не сразу, а по мере написания самостоятельных стихов, посвященных матери, а с другой – может быть объяснена тем, что кошка –
постоянный обитатель крестьянской избы (охотница на мышей и священное животное) и в этом смысле «вечный» житель дома.
Кроме того, «частые отступления от хронологического и причинно-
следственного принципов формирования сквозного
сюжета и значительное увеличение ассоциативных сцеплений внутри него» нередки
уже в цикловых формах старших символистов. Они говорят о том,
что ядром цикла в лирике ХХ века становится либо автобиографический образ поэта в его мифологизированной ипостаси [158, 10],
либо концепция бытия, раскрываемая через описание героя и окружающего мира, как в
творчестве Николая Клюева.
Эпический рассказ о доме без хозяйки в «Избяных песнях» сопровождается эмоциональным переживанием сиротства, хотя в цикле нет
эксплицитно выраженного лирического Я и многие детали не соответствуют реальной биографии автора, в частности ничего неизвестно о деде, дате его смерти, о том, жил ли он вместе с
матерью поэта. Но образ лирического героя присутствует в тексте: это человек
скорбящий, переживающий горе утраты самого родного человека.
В 7-м стихотворении «Хорошо ввечеру при лампадке», также вошедшем в подборку 1915 года, преобладают эмоции лирического героя.
Начинается стихотворение светлой печалью: «погрустить и поплакать втишок». Мотив тишины структурирует стихотворение. Субъект
лирического переживания напрасно старается отвлечься, наблюдая
за тихим продолжением жизни в доме: кот уже не играет с клубком,
а сидит на лежанке, которая его ждала, «спит лохань, и притихла метла», молчит дед. Но это тишина грусти, а не покоя. «Дед безмолвен»,
ибо провидит Судьбу и живет в ожидании смерти, недовязанный
чулок
является приметой дома, «где милый умерший».
Образы света и тьмы сопутствуют настроению тихой грусти и сменяют друг друга. Темнота в избе рассеивается с полусветом лампадки,
вместо «унылого сумрака» («Осиротела печь») – божничные сумерки. Лучи над опушкой, которые «догорают виденьем креста», потесняют «лохмотницу мглу. Клюев использует почти равнозначные
43
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
слова – сумрак (2-е стихотворение), сумерк паперти (3-е) и сумерки
(7-е), но контекстуальные значения их несколько различаются. Уны-
лый сумрак – это психологическая антропоморфная метафора, харак-
теризующая состояние сиротства. Сумерк паперти, баюкающий мечту,
создает ощущение полусна-полуяви лирического субъекта, переживающего смерть и воспринимающего тихий погост для нового жильца
сквозь призму вечного.
Божничные сумерки дополняют цепочку образов неяркого света в избе и в природном мире – лампадка, догорающие лучи. Завершается стихотворение горестным отчаянием героя:
«О, Боже – / Завтра год, как родная в гробу!». Эти строки указывают
и на время создания текста – конец 1914 года.
В дальнейшей работе над циклом Клюев акцентирует мотивы, связанные с преодолением горя и победой над смертью. При этом конкретное переходит в философское. Речь идет уже не столько о психике
отдельного человека, сколько о вечной жизни человечества.
Мифопоэтический сюжет борьбы тьмы и света, добра и зла раскрывается и в стихотворении «Бродит темень по избе» (10-е в цик-
), также напечатанном в третьем номере «Ежемесячного журнала»
ле
за 1915 год. В реалистическом, «природном» смысле зорька побеждает
темень, в символическом – повержены силы зла: услышав «заутренние звоны, умолкает разыгравшийся “балалайкою в трубе” бесенок»,
«в дымовище сгинул бес». Конфликт приобретает всеобщий характер, разворачивается не только в пространстве избы, а во вселенском
масштабе
. И уже «одолеть судьбу-змею / Скачет пламенный Егорий».
Клюев прибегает к контаминации фольклорно-мифологического
и библейского сюжетов – так называемого «Малого Стиха о Егории
Храбром» («Егорий и змей»), который восходит к книжной легенде
«Чудо о святом Георгии и Змии», – и новозаветного предания о схождении Иисуса в ад и освобождении грешников
.
Образ судьбы-змеи является отсылкой к «Первому посланию к коринфянам апостола Павла» (1 Кор. 15:55) и «Огласительному слову на Пасху» святителя Иоанна Богослова: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя
победа?», – которое в свою очередь имеет источником пророчество ветхозаветного Осия о том, что все мы воскреснем со Христом (Ос. 13.14).
44
ГЛАВА ВТОРАЯ. ЦИКЛИЗАЦИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ НОВОКРЕСТЬЯН
В Толковании «Первого послания апостола Павла коринфянам» святитель Феофан Затворник разъясняет: «Смерть представляется под образом ядовитого змия, который жалом своим убивал всех, а когда отнято
у него жало, стал не страшен и в посмешище детям. Ад, по обычному
тогдашнему представлению, вместилище всех отходящих из сей жизни,
представляется забирающим всех
в свою власть посредством смерти. Теперь и его жертвам конец. Апостол олицетворяет их и словами пророка
Осии» [159]. Знаком попрания ада у Клюева служит явление Богородицы:
Богородицына тень,
Просияв, сошла с иконы.
Здесь также происходит соединение духовных стихов о схождении
Богородицы на землю и рассказов-преданий о небесных покровите-
которые сходят с иконы в материально-телесном, человеческом
лях,
облике, чтобы помочь людям в их трудах праведных:
На задворки вышел Влас
С вербой, в венчике сусальном.
Заметим, что мотив ухода святых с иконы в творчестве Клюева
встречается неоднократно, причем в «Погорельщине» он имеет иной
смысл, чем в «Избяных песнях»: святые покидают оскверненную
рус-
скую землю и возращаются в горнюю Софию.
Власий, как и Егорий, что объясняет их общее присутствие в стихотворении, является покровителем домашнего скота, символом благоденствия земного крестьянского мира. В день святого Власия 11февраля хозяева окропляли крещенской водою скот, ставили прутики
освященной вербы в углах, окуривали ладаном, чтобы изгнать
нечистую силу. Когда же скот выгоняли в поле, крестьяне служили молебен,
коров кропили святой водой и хлестали вербой, чтобы их охранять,
поэтому Клюев изображает Власа с вербой в иконном венчике.
Стихотворение заканчивается верой в «золотой воскресный час, /
Просиявший в безначальном».
Через два месяца в майском номере того же «Ежемесячного
жур-
нала» за 1915 год было напечатано еще одно стихотворение Клюева
45
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
«Заблудилось солнышко в корбах темнохвойных» (8-е в цикле), полу-
ченное редакцией 26 марта 1915 года [8, 870].
В сюжете раскрывается оппозиция света и тьмы как характеристика
состояния природного и социального мира, а также лирического субъекта стихотворения. Образ «моей жадобной» «в сарафане сборчатом, /
В камчатом накоснике» воспринимается как образ-воспоминание
о матери, сидящей за
прялкой, но может истолковываться расширительно – желанная (жадобная) женщина-хозяйка, символ продолжения
жизни в доме-избе.
Солнышко, с которым, прежде всего, ассоциируется атмосфера
дома при жизни матери, после ее смерти воспринимается как «ходок
от маминой праведной души», как знак «то-светной стороны». С уходом матери мир погружается во «мглу незрячую
», которую водит «по-
водырка жуть».
Упоминание «злых людей», от которых солнышко «бежит» в лесную чащу, по-видимому, навеяны атмосферой Первой мировой войны. А картина осени, нарисованная Клюевым (грибы волнушки,
витлюки-вальшнепы, потянувшиеся за моря), возвращает нас к поминальным дням, но уже не символическим сентябрьским, а реаль-
связанным с очередной годовщиной смерти матери. Как ут-
ным,
верждают орнитологи, вальдшнепы (клюевские витлюки) улетают
в октябре-ноябре. Появляется перекличка с ранее опубликованным
«Хорошо ввечеру при лампадке», в котором также воссозданы чувства героя накануне годовщины смерти матери («завтра год, как родная
в гробу»). Вполне возможно, что оба стихотворения были написаны
именно тогда, в осеннюю поминальную пору, на которую приходится
4
и Дмитриевская родительская суббота
и годощина смерти Праско-
вьи Дмитриевны.
Ключевым в стихотворении «Заблудилось солнышко» является
образ праведной души, который получит сюжетное развитие в стихотворениях, опубликованных в 1916 году. Мотивы горя, сиротства на-
4
Дмитриевская суббота – день всеобщего поминовения усопших, родительская суббота
в богослужебном уставе русской православной церкви. Совершается в субботу перед днeм
памяти великомученика Димитрия Солунского, приходящимся на 26 октября (8 ноября).
46
ГЛАВА ВТОРАЯ. ЦИКЛИЗАЦИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ НОВОКРЕСТЬЯН
чинают сменяться мотивом памяти, светлой печали, что соответствует
реальным процессам в психике человека, столкнувшегося с горем утраты близких людей.
В первом номере «Нового журнала для всех» за 1916 год увидели свет два стихотворения из «Избяных песен» – «Зима изгрызла бок
у стога» (11-е) и «Коврига свежа и духмяна» (13-е). Объединяют их
мотивы солнца, преодоления «зимы» и смерти, избяной гармонии:
Изба дремлива, словно зыбка,
Где смолкли горести и боль.
Коврига хлеба – кормилица, избяное светило – уподобляется хлебу
Евхаристии, воспринимается не только как знак крестьянского благоденствия, но, прежде всего, как сакральный символ, крестная жертва
во имя «светлой радости спасенья»:
В ржаном золотистом сиянье
Коврига
лежит на столе,
Ножу лепеча: «Я готова
Себя на закланье принесть» [8, 243].
Образ маленькой Маши, ждущей сытового хлебца, сопрягается
с образом младенца в зыбке из стихотворения «Вешние капели…»
(1914). Клюев воссоздает в цикле уклад традиционной крестьянской
семьи, объединяющей несколько поколений: дед-прародитель, дети
и внуки как символ будущего и в центре мать-
домоправительница.
В художественном сознании Клюева земная женщина, мать поэта,
соотносится с образом Богоматери через мотив праведности. Об этом
свидетельствует стихотворение «Четыре вдовицы к усопшей пришли»,
которое было напечатано с посвящением матери в петроградском литературном сборнике «Страда», вышедшем между 19 и 26 апреля 1916
года, рядом со стихотворением «Шесток для кота…», ставшим пятым
окончательном варианте «Избяных песен». В альманахе «Скифы»
в
и во всех последующих изданиях, за исключением сборника «Изба
и поле» (1928), «Четыре вдовицы» открывают цикл.
Новым в стихотворении были обрядовые и поминальные мотивы,
а также сакрализация матери:
47
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Четыре вдовицы к усопшей пришли...
(Крича, бороздили лазурь журавли,
Сентябрь-скопидом в котловин сундуки
С сынком-листодером ссыпал медяки) [8, 232].
«Поминальные дни сентября» связаны не только с воспоминаниями поэта об умершей матери, но прежде всего с завершением годичного природного цикла, с праздником Рождества Богородицы (8 сентября), который соединился с
древнерусским языческим праздником
рожаниц.
Образы «сентября-скопидома», «котловин сундуков» несут двойную смысловую нагрузку. Это одновременно знаки конца и начала.
Котловина – могильная яма, знак смерти, и котловина сундуков, символ благоденствия, (осень – время сбора урожая, запасов для будущего), а значит, продолжающейся жизни. Медный цвет осенней листвы ассоциируется с золотом
солнца, цветом медных монет, которые
по обычаю кладут на веки усопшего. Восприятие сентября в единстве
смерти/рождения сопряжено с главными темами цикла – смерти и воскресения, бренности человека и продолжения его жизни в ином мире.
Соединение Рождества Богородицы с днем смерти матери, умер-
шей в ноябре, – символ ее праведности, на
это указывает и обнова
умершей – стихарь, то есть одежда священнослужителей и прислужников-мужчин. Главное же свидетельство праведности матери, ее
сближение с Богородицей – вознесение: душа еще не погребенной
матери оказывается на небе, журавли как вестники небесного мира
несут ее «за моря, где солнцеву зубку качает заря, где в красном по-
дубовы столы, от мис с киселем, словно кипень белы», где ее
кое
встречают «Митрий Салунский, с Миколою Влас» и «Креститель
Иван». По церковным представлениям душа умершего попадает
на небо после сорокового дня.
Рай изображен в вещных, материальных образах, что соответствовало народным представлениям об ином мире: миски с поминальным
овсяным киселем,
святые, одетые в камлот и атлас, расписная ендо-
ва (чаша) «с живой иорданской водой в руках Иоанна Крестителя».
Вода крещения Иисуса напоминает о сути Боговоплощения – прео-
48
ГЛАВА ВТОРАЯ. ЦИКЛИЗАЦИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ НОВОКРЕСТЬЯН
долении смерти. Завершение земного круга означает начало вечной
жизни души.
Клюев этнографически точно воссоздает обряд приготовления
к похоронам, описывая ритуальные действия четырех вдовиц, готовящих тело к выносу и отгоняющих несчастья, «чтоб печка-лебедка,
как допрежь, сытовые хлебы пекла», «чтоб немочь ушла, как мертвец
на погост». Особенность похоронной обрядовости заключается в
том,
что она имет целью обеспечить «благополучие» в загробной жизни
и предохранить живых от преждевременной смерти. По обычаям в ритуале приготовления к похоронам участвовали посторонние женщины
(от одной до трех), вдовы или старые девы, то есть люди без плотских
грехов [160]. Клюевские «четыре вдовицы» – свидетельство особого
почтения к умершей.
Начальное
место данного стихотворения в цикле обусловлено актуализацией темы памяти. Память воскрешает события смерти, отношение к которой может рассматриваться «как индикатор жизни» [159,
43]. Этот «индикатор жизни», который существовал уже в первом
по времени написания стихотворении «Осиротела печь» (1914), посвященном матери, и который в стихотворении «Ворон грает к теплу»
(1915) раскрывался
через «отрицание» народных примет, предвещающих несчастье, в «Четырех вдовицах» представлен как ритуал изгнания смерти из дома, где она только что побывала.
Охранительный мотив связывает «Четырех вдовиц» с другим стихотворением диптиха 1916 года «Шесток для кота», в котором повторяются образы печки, символа избяного благоденствия и тепла, кота,
готового отогнать
«смерть трясогузую». Создается образ гармонии,
которую не может разрушить «прожорливый рок». И только хныканье
запечного жильца – домового, да тревожные «вороны-сны» вселяют
тревогу за судьбу избяной сказки.
Дом-изба – ядро крестьянского мира, этим объясняется появление
в составе «Избяных песен» стихотворения «В селе Красный Волок»,
которое впервые было опубликовано во втором
сборнике «Скифы»
(1918) и точная дата написания которого неизвестна. Клюев поместил его между стихотворениями 1916 года – «Зима изгрызла бок
49
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
у хлеба» и «Коврига свежа и духмяна». Тем самым выстраивается
логическая цепочка – от образа избы, «где смолкли горести и боль»,
к картине цветущей жизни крестьянского села: «Лебедушки девки,
а парни как мед»; «старухи в долгушках, а деды – стога, / Их россказни внукам милей пирога». Прием гиперболизированного усиления
позволяет создать опоэтизированный старообрядческий
уклад «при-
гожего народа».
Кроме стихотворения «В селе Красный Волок», во второй сборник
«Скифов», впервые явивший читателям «Избяные песни» как сложившийся цикл, были включены еще два новых текста – «От сутемок
до звезд» (9-е) и «Весь день поучатися правде твоей» (6-е), причем
«От сутемок до звезд» было помещено третьим,
после «Четырех вдовиц» и стихотворения «Осиротела печь». В «трагедийном по смыслу»
[154, 99] стихотворении доминирует образ темноты, корреспондирующий с состоянием лирического героя цикла:
Спят в земле дед и мать, я в потемках один.
……………………………………………….
Сиротеют в укладе шушун и платок,
И на отмели правит поминки челнок.
Ель гнусавит псалом: «Яко воск
от огня...»
Далеко до лесного железного дня… [8, 240].
Цитата отсылает к 67-му псалму Давида, более известному как молитва Честному кресту, или «Да воскреснет Бог». В нем утверждается
непреложность гибели грешников и супротивников Бога: «Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут».
По мнению И
. В. Кудряшова, мрачный подтекст стихотворения связан
с судьбой героя: «дело идет к похоронному обряду, отпеванию самого
лирического героя» [161].
Между тем в «Молебном пении во время губительного поветрия
и смертоносныя заразы» слова псалма звучат в более оптимистическом
контексте: темнота, мрак, «сень смертная» побеждена милостью Бога:
«… и яко воск от огня, дни
наши тают от лица гнева Твоего, Господи;
но яко щедр во гневе милости помяни, и пощади люди Твоя, да живи
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]