Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный мир новокрестьянской литературы. Монография
.pdf
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
с тоской / К минувшего Земле – не видя стран грядущих» («Мы любим
то, чему названья нет», 1907) [8, 88].
В поэзии Н. Клюева девятисотых годов противостояние Света и Тьмы
является характеристикой действительности или, в меньшей мере, состояния человека, переживающего дисгармонию внешнего мира. Это
найдет продолжение и в творчестве поэта десятых годов. Ключевым
произведением, в
котором зримо воплощены бинарные концепты свет
и тьма как воплощение жизни и смерти, стал цикл «Избяные песни».
Борение двух начал в душе человека, мотивы сиротства сына, осиротелого дома, одиночества сына после кончины матери-хозяйки, возрождения жизни определяют композицию цикла. Лексическим содержанием
концепта свет является образ солнца. Солнечная символика
присутствует уже в первом стихотворении, посвященном погребальному обряду:
«закат-золотарь». Смерть хозяйки – закат «избяного солнца». Его исчезновению сопутствуют мотивы сиротства, «унылого сумрака настоящего» по контрасту с воспоминаниями о «солнечной стари», «томлением
по свету» [154, 101]. В первой половине цикла доминирует мотив темноты, сумерек. В шестом стихотворении вновь возникает
солнце и начинает развиваться мотив возрождения жизни. «Лохмотница-мгла» в душе
героя остается, чередуются образы света и тьмы. Солнцу как вестнику
рая, «ходоку от маминой души», противостоят «мгла незрячая», «поводырка жуть». В центральном восьмом стихотворении свет маркирован
заглавием «Заблудилось солнышко в корбах темнохвойных». Солнечный луч соединяет этот и
«тот» мир. Но солнце все же не может вернуть
мать, и образы мрака, потемок, мглы, тумана являются определителями
настроения героя и состояния природного мира.
Преодолением смерти и знаком восстановления утраченной гармонии
становится символическое возвращение матери в облике Богородицы
на иконе в «золотой воскресный час». В последней части цикла знаками
торжества
жизни над смертью являются номинации и метафоры солнца,
раскрывающие понятийное и эмоционально-оценочное содержание концепта свет: заря, «луча янтарного игла», «маковый свет», который «полощется в озере», хлебная коврига как «избяное светило» «в ржаном золотистом сиянье» – раскрывающие «светлую радость спасенья».
61
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Восприятие избы как дома-космоса, предвечности смещает акценты в решении онтологического конфликта добра и зла, света и тьмы.
Космическая соразмерность крестьянского бытия становится залогом
возможной победы над тьмой жизни в мировом масштабе. В этом контексте надо понимать и утверждение «Мужицкий лапоть свят, свят,
свят!». Революцию 1917 года поэт воспримет в
том же ключе как движение «рати солнценосцев», что обусловит космическую образность
его произведений первых лет Октября.
Световое пространство, нейтральное в цветовом отношении, в поэзии раннего Клюева окрашено немногими цветовыми определениями,
являющимися дополнительной характеристикой концепта Свет. Прежде всего, это 6елый цвет, его оттенки и синонимичные определения
(жемчужный, снежный
, лебяжий), которые употребляются 58 раз.
Земля как Божье творение, «белый свет» у Клюева лишь отчасти сохраняет свое идеальное начало, заложенное во фразеологизме. Белый
цвет нередко является характеристикой природного мира: «облаков жемчужные узоры», «белокорая березка». Сравнение: «белизна небесных риз
/ Как нетающая пена», – соединяет земное и небесное пространство.
В судьбе и
облике девушки, борющейся за освобождение Родины,
также подчеркнуты белые цветовые детали – «лебединая белая доля»,
и сама она «по-лебяжьему светла».
Таким образом, света и тьма в художественном мире Клюева является бытийной категорией, через которую раскрывается отношение
поэта к мирозданию и социальной реальности.
3.2. КОНЦЕПТ «ИНОЙ МИР» В ТВОРЧЕСТВЕ Н. КЛЮЕВА
(1900–1910-
Е ГОДЫ)
Концептосфера писателя является отражением картины мира
в сознании художника, его духовно-нравственных представлений.
Концепт «иной мир», значимое понятие для православного сознания,
встречается лишь в некоторых словарях символов и мифологических
словарях и представлен только одним языковым коррелятом – «загробный мир».
62
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
В фольклористике достаточно подробно разработано понятие
«иное царство» русских народных сказок, которое является частью
концепта «иной мир» [165, 41]. Содержание понятия «иной мир»
включает в себя несколько значений: царство мертвых, праведная
земля («блаженная страна»), и некоторые другие окказиональные
смыслы. Но во всех случаях оно выступает как антитеза окружающей реальности, этого мира.
В художественном мире Клюева концепт «иной мир» является сквозным, но его языковое наполнение
и содержание различны и нередко определяются контекстуально.
Образ иного мира «под сводом неба» присутствует в подтексте
уже первого известного нам стихотворения Н. Клюева «Не сбылись
радужные грезы». «Грезы о другом» – это жизнь без житейской суеты,
оков рабских
и содомской людской злобы. Само же словосочетание
«иной мир» впервые появляется в стихотворении 1904 года «Широ-
ко необъятное море». Оно характеризует «зеленое царство природы»,
в котором «не увидишь рыданий и слез», «пьяных оргий, продажной
любви», «толпы развращенной»:
Здесь иной мир – покоя, отрады,
Нет суетных волнений души;
Жизнь тиха здесь, как пламя
лампады,
Не колеблемой ветром в тиши [8, 78].
Эта семантика «иного мира» станет определяющей в творчестве
поэта десятых годов.
Другой вариант иной жизни, иного удела представлен в стихах
Клюева периода первой русской революции – это будущий мир социальной свободы:
Но я живу с глубокой верой
В иную жизнь, в удел иной!
Века насилья
и невзгоды,
Всевластье злобных палачей
Желанье пылкое свободы
Не умертвят в груди моей.
(«Пусть я в лаптях…», 1905) [8, 82].
63
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Настоящее – это тьма кромешная, которая «ждет не дождется огня»
(«Где вы, порывы могучие»). Иной мир, мир будущего раскрывается
как «обитель свободного счастья» («Гимн свободе», 1905). Сопоставление кромешной тьмы и огня вызывает ассоциации с адом, властью
Антихриста. Словари дают следующее толкование прилагательному
кромешный: 1) ад кромешный – невыносимая обстановка; 2) тьма кромешная – беспросветная
темнота [164, 308]. Со временем кромешный
приобретает значение места мучений.
Еще один вариант образа иного мира, связанный с мотивом свободы, возникает в ряде стихотворений Клюева 1907 года, навеянных
пребыванием автора в тюрьме. Мечте о свободе сопутствует видение
«волшебного города», блеска огней, поющего граммофона «скрипкой
нежной за оградой» («На часах», «Прогулка»). «Город каменный
» становится «волшебным и чарующим». Это уникальный случай в творчестве Клюева, когда образ города связан с положительными ассоциациями.
Два взаимообусловленных мотива соотносятся с концептом иного
мира в «тюремных» стихотворениях поэта – мотив свободы и смерти,
насильственной или добровольной. Неразрывно связаны «трупы, застенки и кровь». Предчувствие смерти определяет образную
систему
стихов, повторяются лексемы жертва, смерть, могила, кровь, убийство, похороны; могильная сень, сон непробудный как эвфемизм смер-
ти, умертвят, мертвый, умерло, павших безвинно, убивать, кровавая
мечта, вечерняя жертва, пылающая кровь, капля кровавая, горе кровное, замученный брат и т. п., которые характеризуют окружающую
действительность, этот мир и тем самым уничтожают
положительную
семантику «казарменных стихов» Клюева.
Мотив смерти окрашивает пейзаж: «Холодное, как смерть, равниной бездыханной / Болото мертвое раскинулось кругом» («Холодное,
как смерть», 1907); солнце «умирало над пустыней» («Под плакучею
ракитой…», 1908); летние «грезы и сны, и порывы ума, / Сгибло все
под дыханьем ненастья» («Вот и лето прошло, пуст заброшенный
куст», 1907). Ночная тишина
в казарме воспринимается как похоро-
ны живого, дышащего клада, а сон, как вампир, подходит к ночному
64
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
изголовью («Казарма», 1907). Старинные зеркала напоминают о красавицах, которые в них смотрелись, «но смерти виден лик в их омутах
зовущих» («Мы любим то, чему названья нет», 1907).
Реальность, этот мир рисуются как владычество смерти, которому
противостоит иной, свободный мир.
С 1908 года в поэзии Клюева обнаруживается еще одно значение понятия иной мир
, появляются христианские образы и мотивы,
и, в частности, образ горнего мира «за дверью гроба»:
Я говорил тебе о Боге,
Непостижимое вещал
И об украшенном чертоге
С тобою вместе тосковал.
Я тосковал о райских кринах,
О берегах иной земли,
Где в светло дремлющих заливах
Блуждают сонно корабли.
(«Я говорил тебе о Боге
», 1908) [8, 97].
Полисемантический образ «корабля» навеян блоковским образом «больших кораблей», символом будущего (вспомним, что поэзия
и личность Блока приобретают особую притягательность для Клюева
именно в это время). И одновременно корабль в стихотворении – это
мифологическая ладья, на которой «плывут представленные души /
В незатемненный далью путь / К Материку желанной суши / От бур-
странствий отдохнуть». В контексте мифологических представле-
ных
ний воспринимаются веющие сирены. Лабиринт бренных стен симво-
лизирует житейский плен.
Образ горнего мира у Клюева восходит к архетипическому представлению о райском саде – «украшенном чертоге». Райские крины,
лилии – символ первозданной непорочности и чистоты. В древнееврейских легендах говорится, что лилии выросли из земли, орошен
ной слезами раскаявшейся Евы, когда она узнала, что изгнана из рая.
Совершенная красота цветка напоминает о потерянном навсегда
рае и утраченной непорочности. Другая библейская легенда гласит,
что под желтой лилией, которая расцвела в камышах, египетская ца-
-
65
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ревна нашла колыбель Моисея. С распространением христианства белая лилия как символ чистоты стала цветком девы Марии. Согласно
некоторым преданиям, архангел Гавриил явился к святой деве Марии
с белой лилией в руке (по другой версии, с оливковой ветвью). Лилия
как деталь-характеристика «райских лугов» повторяется в «Полунощнице» (1912), в мини-цикле
«На кресте» (1912).
В «Песне о Соколе и трех птицах Божиих» иной мир также характеризуется с помощью растительных образов, это «обитель Божия,
Саваофово подножие»», где растет кипарис – дерево Божие.
Если в древние времена кипарис был эмблемой печали, очевидно,
из-за своей мрачной темно-зеленой листвы, и его ветвями украшали
умерших, клали в гробницы, а на могилах сажали кипарисовые
дома
деревья, то в христианстве символика кипариса изменилась и он стал
символом вечной жизни. В Библии кипарис упоминается среди деревьев, которые растут в раю (Иезекииль, 31.8).
«Кипарисовые дубравы» и «кущи рая» встречаются в стихотворении Клюева «Путь надмирный совершая» (1909), «нетленный сад»
кипарисы – в стихотворении «О, поспешите, братья, к нам» (1912).
и
Горний мир в поэзии Клюева рисуется как «дивный край», по которому «томится падшая душа»: «лазоревые поля», «Отчие сады», в которых праведники вкушают «ягод грозди», «обитель Отца», «богоотеческое жилище», «надмирных ангелов жилище». «незакатный,
райский день»; повторяются образы ключей от рая, вечности
ключей,
ключа гостеприимного «у предвечных светлых врат». Неприродная
характеристика рая – «солнечные стены нерукотворных городов» –
восходит к образу небесного Иерусалима («Пловец», 1908), как и образ
горнего, неведомого града («Мне сказали, что ты умерла», 1911?).
Интересно обратное сравнение, которое использует Клюев. Народная утопия земного рая рисует образ блаженной страны как материализованный аналог
небесного рая. У Клюева украшенный чертог сопоставляется с землей, с «материком желанной суши» («Я говорил тебе
о Боге»), материком «земли, пловцу обетованной» («Пловец», 1908),
материком путеводительного света («Есть то, чего не видел глаз»,
1910). В «Песне похода» (1912) материализуется метафора духовного
66
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
пира: «сребокрылые врачи» перевяжут раны воину, погибшему за дело
Христово, «жизни Царь Дороносимый / Вечерять воссядет с ним, / Винограда вкусит гроздий, / Для сыновних видим глаз». Но у Клюева
есть и образы небесной бестелесности:
Я был прекрасен и крылат
В богоотеческом жилище,
И райских кринов аромат
Мне был усладою и пищей.
был прекрасен и крылат», 1910) [8, 135].
(«Я
Стихотворение интересно также мотивом проницаемости миров,
возможности прозрений горнего мира, который в видениях открывается посвященному. В «Усладном стихе» и «Святой были» проницаемость границ между тем и этим миром раскрывается через повествование о двойственной сущности героев. В первом стихотворении это
серафимы, которые «в Свете неприступном
пребывали, / Хлеб животный, воду райскую вкушали», но прияли «человечью плоть» и стали
«ловцами человеков», рыбаками «в водах Геннисарета». Евангельский
сюжет о первых учениках Христа (Лк: 5, 1-11) приобретает характер
духовного стиха о «братолюбцах», которые разделили земную участь
Христа и, не забытые в Отчем уме, преобразятся вновь «в серафимский зрак».
«Святой были» небесный витязь, слетев звездою на землю и став
В
человеком, «с человеками разошелся <…> жизнью внутренней» из-за
несовершенства святорусского люда, который губит природу, унижается перед сильным, утратил чувство прекрасного. И «други-воины»,
прилетев «с братолюбным уветом да ласкою» с небес, возвращают его
к Незакатному Свету.
Название стихотворения «Я
был в духе в день воскресный» (1908)
и эпиграф являются цитатой из Апокалипсиса. Анализируя стихотворение, Н. А. Криничная указывает не только на отсылки к Откровению
Иоанна Богослова, но и на фольклорный жанр «малых откровений богоугодных людей», побывавших на том свете [166].
Лирическому герою в « просветленно-бестелесном» состоянии было
дано видеть будущую
вселенскую битву сил Добра и Зла, Страшный
67
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
суд Божий, «судный жертвенник и крест». Архистратиг, предводитель
небесного воинства, приоткрывает ему ««жизнь лазурную», созданную «из пепла тел невинных»», наделяет его, как и героя пушкинского
«Пророка», даром сакрального Слова:
Верен ангела глаголу,
Вдохновившему меня,
Я сошел к земному долу,
Полон звуков и огня [8, 111].
Но и обычный человек, а не
только поэт может обрести небесную
крылатость в земной жизни, «отвергнув мир, врагов простя»: «Я здесь
бездумен и крылат / И за морями светел буду» («Отвергнув мир, врагов простя», 1910). Условием же приобщения к обители Отца является
сораспятие Христу:
За непреклонные врата
Лишь тот из смертных проникает,
На ком голгофского креста
Печать высокая сияет
(«В Моем раю обитель есть», 1911) [8, 144].
Мотив сораспятия пройдет через все творчество поэта.
Стихотворение «Прошли те времена, когда нелицемерно…» из числа текстов, присланных поэтом в письме А. Блоку в ноябре-декабре 1908 года, свидетельствует, что истоки восприятия революции
как Преображения и Красной Пасхи, характерного для Клюева 1917 –
начала 1920-х годов, формируются
еще в период первой русской ре-
волюции. Доказательством тому служит также образность его статей
1908 года «В черные дни» и «С родного берега»: появляются образ
будущего царства, мотивы сораспятия и веры народа «в зиждитель-
но-чудотворную силу человеческой крови», свобода и подвиги борцов
за нее осмыслены как «залог великой вселенской радости
». Современность – это предвестие «последних времен», а «сердцу крестьянскому
чудится <…> тучная долина Ефрата, где мир и благоволение, где Сам
Бог» [4, 104].
В стихотворении «Прошли те времена, когда нелицемерно…»
(1908) недостигнутый идеал – украшенный чертог сменяется в созна-
68
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНЦЕПТОСФЕРА Н. КЛЮЕВА И С. КЛЫЧКОВА
нии разочарованного повествователя идеалом природы как Божьего
творения:
Сосновый дымный сруб, занесенный метелью,
Для нас стал алтарем таинственно-святым,
Где зажигает сны над снежною постелью,
Как звезды в небесах, незримый херувим [8, 104].
Человек, лишенный райской родины, находит новый вертоград
в природном бытии:
Люблю я сосен перезвон,
Молитвословящий в пустыне.
(«Я был
прекрасен и крылат», 1910).
Так, уже к началу десятых годов начинает создаваться «берестяный
рай» Николая Клюева, совершается природная литургия, «заутреня
любви» в «многопридельном хвойном храме». Рай снисходит с небес
на землю.
Пристальное внимание к самобытности национального духовного и материального бытия, философия, эстетика и поэтика народного
быта становятся главными чертами его поэзии
, накладывают отпечаток на образ иного мира – небесного рая, который уходит на второй
план, вновь возникая лишь в «Избяных песнях» (1914–1918) и некоторых стихах периода Первой мировой войны.
Описание перехода души в горнюю обитель в цикле «Избяные песни» говорит о плотяном, по-крестьянски материализованном представлении о мужицком рае,
отзвуках языческих верований. Душу еще
не погребенной матери журавли несут «за моря, где солнцеву зубку
качает заря, где в красном покое дубовы столы, от мис с киселем, словно кипень белы», где «Митрий Салунский, с Миколою Влас / Святых
обряжают в камлот и атлас», а «Креститель Иван с ендовы расписной
Их поит
живой иорданской водой». Как и в «Песне похода», Клюев
использует прием овеществления метафоры духовного пира/
Вновь возникает мотив взаимопроницаемости, отсутствия границы между тем и этим миром, небесным и избяным раем: мать возвращается «бесплотной гостьей», незримо охраняющей покой дома,
а с нею приходят «пречудный святитель» Медост (Модест) и Иван –
69
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
грозовая краса» (Иоанн). Рай, святые небесные покровители русского крестьянина изображены в традициях народного православия в телесном облике.
В «Небесном вратаре» (1915) христианские представления о смерти и поминальной трапезе сопрягаются с ветхозаветными и языческими образами, относящимися к мироустройству и изображению рая.
Перед умирающим молодым гусаром является Митрий Салунский,
забрать душу воина:
чтобы
Уж ты стань, солдат, быстрой векшею,
Лазь на тучу-ель к солнцу красному.
А оттуль тебе мостовичина
Ко маврийскому дубу-дереву, –
Там столы стоят неуедные,
Толокно в меду, блинник масляный;
Стежки торные поразметены,
Сукна красные поразостланы.
Дедовский сон о «красном рае» в стихотворении «Сготовить деду
круп…» (1914–1916) отличает то
же овеществление, материализация
духовного в крестьянском сознании: «Там горы-куличи и сыченые
реки, у чаек и гагар по миске яйцо» [8, 251].
Но опредмеченный «хлебный Спасов рай» («Поддонный псалом»,
1916) не теряет своей духовности, это «душевный град», где «Свете
Тихий» («Мирская дума», 1915). «Мужицкая душа, как кедр темнозеленый, / Причастье Божьих рос неумолимо пьет
» («Земля и желе-
зо», 1916).
Удивительные трансформации плотского, смешение догматически
христианских представлений, народно-православных и языческих верований мы находим в «Поминном причите», который представляет
собой нарративное повествование. «Солдатские душеньки» прощаются со святорусской сторонкой в образе лебедей, затем «у заставы
великой, предсолнечной / Входят души в обличие плотское», чтобы
отстоять вместе
с горними воинами во главе с Михаилом Архангелом
поминальную службу «по своим телесам окровавленным» в апостольском храме, где служат пророки и Иоанн Златоуст, а «солнце-колокол
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]