Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный мир новокрестьянской литературы. Монография
.pdf
ГЛАВА ПЯТАЯ. БИБЛЕЙСКИЙ ТЕКСТ И ИКОНОГРАФИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ НОВОКРЕСТЬЯН
сти, они организует сюжет сна, записанного В. Горбачевой и относящегося к 1931–1932 годам. Поэт видит во сне пароход «со многими
ярусами, и на каждом ярусе стоят в старинных одеждах рядами русские подвижники, странники, мученики, святые – каждый на своем
ярусе». Пароход уносит их с русской земли, потому что «благодать
отсюда ушла
». Символично, что последними покидают Русь Святитель Николай и отрок убиенный Димитрий. Вначале сновидец наблюдает «какое-то смущение» на торжественной службе в незнакомом
храме «у самого алтаря», спор между священником и диаконом. Это
дает основание проецировать одну из возможных причин исчезновения благодати в данном тексте на движение «живоцерковников».
Но,
как в «Погорельщине», «ужас и скорбь» сновидца от чувства богооставленности сменяются надеждой, он сышит голос: «Все святые покинули Русскую землю – одна Владычица осталась» [4, 96]. В этом
проявляется как христианское сознание человека, знающего, что Бог
не только суров, но милостив и Россия не может остаться без Покрова
Богородицы, так и
художественное сознание русской классики, осно-
ванной на вере в вечные духовные ценности.
Мотивы богооставленности и ухода святых с иконы обнаруживают
себя и в творчестве С. А. Клычкова второй половины 1920-х годов.
В «чертухинских» романах идеальное природное бытие как «светлый
Иордан» противопоставлено дисгармонии русской национальной жизни. В ряде стихотворений конца 1920-
х повторяется образ божницы
без Бога: «теперь с божницы / Свисает жидкий хвост узды», «еле
виден Спас старинный / И со Спасом рядом штоф». Образ пустой
божницы развивается в мотив богооставленности:
И на божнице старой нашей
Едва ль по-прежнему Христос,
Склонившись, молится пред чашей
В томленьи и сияньи слез. [58, 1, 241]
Христос «с
божницы <…> ушел в скитания пустынь <…>»
«в страхе потерять любовь» тех, ради которых он шел на крест и ко-
торые забыли заповеди Бога, и его лик на иконе «закрылся». В цикле
«Заклятие смерти» повторяется тот же мотив:
161
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Давно не смотрит Спас с божницы,
И свет лампад погас:
Пред изначальным ликом жницы
Он в темноте оставил нас! (1929) [58, 253] .
Современный мир рисуется как царство темноты и смерти.
«Плотник бедный» не мог остаться «со словом мира и любви» там,
где властвует «серп воздания и мести», жница-смерть.
В прозе Клычкова
тема разрушения цельного крестьянского мира
раскрывается как эпически – в сюжетном повествовании, так и лирически – через размышления повествователя, близкого по мировосприятию автору.
Уже в первом романе, как мы видели, появляется мотив оборотничества и образ «искаженной» иконы. В «Чертухинском балакире
прочерчен мотив ухода святых с иконы. Название главки «Седьмое
небо», описывающей молельню мельника Спиридона, иронично, сакральная семантика числа «семь» снижена. Молельня находится глубоко под землей, в подызбице, куда надо спускаться через яму-лаз,
освещенную призрачным, неживым светом лампад. Спиридон «запрятал» туда своего бога. Деталь является средством разоблачения
ложной святости героя романа. Сравнение повествователем Спиридо-
Емельяныча с чудотворной иконой, которую возили в коровий мор
на
по чертухинской округе, дополняет этот оценочный ряд: «Лик у него
обращен прямо в седьмое небо и человеку незрим, к земле же – одна
спина и затылок, на котором четко лежит масляным кружком мужичья
скобка. Только у какого святого были такие широкие плечи?
Уж больно был Спиридон Емельянович широк, кажись, не писал еще ни один
богомаз такой иконы, на которой бы мог при искусстве уместить всю
эту силищу!» (курсив мой. – Т. П.) [4, 2, 144]. Это псевдоиконное изображение нового «святого», лишенное духовности, аскезы. В романе
неоднократно акцентируется внимание на большой физической силе
героя, «непомерность
» которой становится знаком дисгармоничности.
Образ «искаженного» лика и мотив ухода святых с иконы раскрывают несостоятельность веры мельника Спиридона. Спиридон
присвоил себе функции Бога, желая оживить умершую дочь Машу
162
ГЛАВА ПЯТАЯ. БИБЛЕЙСКИЙ ТЕКСТ И ИКОНОГРАФИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ НОВОКРЕСТЬЯН
и ожидая «часа воскресения» и места в раю для себя. Но воскресения не произошло. Пожар в моленной, произошедший от иконы
Неопалимой купины, стал не очищением, а возмездием за отступничество от истинной веры Христовой, что доказывают такие детали,
как скорбные глаза Богородицы на истинной иконе, суровые слова:
«Огонь палящ
творяй духи и слуги своя!» – и надпись на вратах:
«Иде же никто пройдет, токмо Бог!» Святые с икон «по чудесной
лестнице» уходят из горящей молельной. Последние слова Спиридона о себе, «окаянном» – свидетельство того, что в смертный миг ему
открылся ложный смысл его веры.
Повествовательный сюжет «Князя мира» организуют мотивы
ложной святости, оборотничества, появления «святых чертей». К ним относится большинство персонажей, которые из разных побуждений,
в том числе и благих, подпали под власть дьявола. Следствием ложной
святости и является мотив ухода святых с иконы.
Тьма, бесовство, проникающее в душу человека, преодолеваются
в романах Клычкова только верой и памятью рассказчика
– хранителя подлинных ценностей народа, авторской надеждой на свет нравственной истины. Христианское мировосприятие воплощается в образной символике финалов всех трех романов Клычкова. В событийном
сюжете последнего романа «князь тьмы» оказывается победителем,
но философский конфликт добра и зла остается открытым. Контраст
темноты, морозной ночи, волчьих теней и света месяца,
который
«по целым ночам обливал село Чертухина, не сходя с середины синего неба, освещая неподвижные белые деревья, серебристое поле
за околицей (курсив мой. – Т. П.), в финале последнего романа – сим-
вол противостояния злу и знак светлой силы, которая сохраняется
и в «обращенном мире».
5.5. МОТИВ НЕВОСКРЕСЕНИЯ В НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Пасхальный архетип, который определяет вектор развития русской
литературы [207], отчетливо обнаруживает себя в первые послереволюционные годы, когда восприятие революции через необиблейский
163
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
миф стало определяющей характеристикой русской словесности.
В поэзии первых пореволюционных лет обнаруживаются евангельские мотивы Воскресения и Пришествия: поэма А. Белого «Христос
воскрес!», стихотворение А. Ганина «Воскресение», концепция революции как Красной Пасхи в стихах и прозе Н. Клюева, «Красное Евангелие» В. Князева и многие другие тексты
Осмысление судьбы России
через мотив Воскресения прослеживается и у тех художников, кто использовал евангельские образы и сюжеты для сакрализации революции, и у тех, кто отвергал идеи революционного Преображения. В эпопее И. Шмелева «Солнце мертвых» образ
мира в Апокалипсисе, трагические утверждения: «Никто не придет
из далей. И далей нет», – сменяются мотивом
Воскресения и «нового неба»: «Я хочу быть под небом, – пусть не видно его за тучами»
[208, 610]. «Великое воскресение да будет!». Шмелев приводит цитату
из «Символа Веры»: «Чаю воскресения мертвых» [208, 631].
Однако наряду с мотивом Воскресения в литературе этого времени,
особенно в поэзии, встречается и иной мотив – невоскресения. Речь
идет не только
об известной поэме С. Есенина «Товарищ», но и о сти-
хах М. Волошина, С. Клычкова.
Истоки мотива невоскресения восходят к дооктябрьской поэзии.
В поэтическом творчестве З. Гиппиус вера во Второе Пришествие
сочетается с осознанием неготовности души современного человека
к Пришествию и страхе неузнавания Его:
Ты вернешься... Но как узнаем
Тебя – мы?
«Христу», 1901 [209].
Метания лирического героя Ф. Сологуба между верой и безверием, между светом и тьмою, Богом и дьяволом оборачиваются победой
«владычицы-смерти» над жизнью. В стихотворении «Я воскресенья
не хочу» (1900) смерть осмыслена как отказ от земного «злого» бытия:
Я воскресенья не хочу,
И мне не надо рая, –
Не опечалюсь, умирая
,
И никуда я не взлечу.
164
ГЛАВА ПЯТАЯ. БИБЛЕЙСКИЙ ТЕКСТ И ИКОНОГРАФИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ НОВОКРЕСТЬЯН
Я погашу мои светила,
Я затворю уста мои,
И в несказанном бытии
Навек забуду все, что было [210, 244].
Отказ от личного бессмертия приводит к сомнению в идее Воскресения мертвых. В стихотворении Сологуба 1905 года «В день Воскресения Христова» доминирующим является мотив смерти: «…никнут
гробы, в тьме всесильной / Своих покойников храня»; над
раскрытыми
склепами царит «смрад могильный». Последняя строфа звучит крайне
пессимистически, на грани кощунства:
Томительно молчит могила.
Раскрыт напрасно смрадный склеп, –
И мертвый лик Эммануила
Опять ужасен и нелеп [210, 247].
В поэзии первых пореволюционных лет мотив невоскресения
впервые прозвучал в поэме С. Есенина «Товарищ». Есенин, раньше
чем А. Блок в «Двенадцати», использовал образ
Христа для осмысления революции, но не для освящения народного взрыва и «крика»,
а для сакрализации ее конечной духовной цели – преображения мира
и человека. Тема сошествия на землю Сына Божия, как отмечает
А. С. Карпов, «лишь доводит до логического завершения все разрастающийся в поэме мотив жертвенности» [210, 176]. Гибель «простого ра-
», отца Мартина и возможная смерть сына завершается гибелью
бочего
сраженного пулей «младенца-Иисуса» без восстания из гроба:
Слушайте:
Больше нет воскресенья! [212, 222].
Отсутствие Воскресения подчеркивается не только рассказом
о погребении тела Иисуса на Марсовом поле, где хоронили погибших
в боях, но и образом опустевшей иконы: «А там, где осталась мать, /
Где ему
не бывать…»
Причину невоскресения исследователь объясняет тем, что «революции», о которой идет речь в поэме, недостает одухотворенности. Способная утвердить свое «железное слово “Республика!”, она
165
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
(революция) отнюдь не утверждает “мечты”. Потому-то павший в боях
Иисус <…> не может воскреснуть и тем самым возвестить начало подлинно новой эры» [211, 176]. Такая трактовка определяется есенинской идеей духовной революции и тем, что ее события в «маленьких
поэмах» относятся к духовной сфере.
Речь идет о трагической гибели Сына Божия
до совершения им
искупительного подвига, поэтому Воскресение невозможно, а значит,
и нет надежды на Спасение души. Мотивом богооставленности мира
обусловлен образ тьмы: «А ночь черна, черна», – и отсутствие номинации Христос.
Русское зарубежье усмотрело в «Товарище» прозрение Есенина, который увидел в Февральской революции начало темного и трагического
времени, отмеченного смертью
«младенца Иисуса» [213, 216].
Крестная смерть Христа трансформируется в художественном
сознании Есенина в «детскую Голгофу», но это также добровольная
и осознанная жертва во имя спасения других, как и смерть евангельского Христа. Младенец Иисус сходит с иконы, повинуясь зову такого
же ребенка, «…ласково приемля / Речей невинный звук». Обращает
на себя внимание образ «
неколебимых рук» Богородицы в момент со-
шествия Иисуса на землю как знак ее непротивления судьбе Сына.
Трагизм поэмы свидетельствует не только и не столько о трагическом осмыслении действительности в первые революционные месяцы,
сколько о трагическом величии жертвы Сына Божьего ради Преображения мира, жертвы, которая зачеркивает его будущее Воскресение.
восприятие действительности Есениным быстро менялось.
Но
Цикл поэм Есенина 1917–1918 годов – это «русское Евангелие» [214;
176]. Оно включает и написанную менее чем через год после «Товарища» «Инонию», в которой поэт отвергнет искупительную жертву
Христа: «Не хочу восприять спасения через муки Его и крест». Как известно из дневника А. Блока, об этом Есенин
говорил в беседе с ним
3 января 1918 года: «Я выплевываю Причастие (не из кощунства,
а не хочу страдания, смирения, сораспятия)» [215, 313].
Наряду со сквозным мотивом воскресения Руси в творчестве
М. Волошина (стихотворения «Ангел времен», «России нет – она себя
166
ГЛАВА ПЯТАЯ. БИБЛЕЙСКИЙ ТЕКСТ И ИКОНОГРАФИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ НОВОКРЕСТЬЯН
сожгла, / Но Славия воссветится из пепла» (1918), «Русская революция», «Ты, погибавшая не раз / И воскресавшая стихия» (1919), «Русь
гулящая» (1923)), – найдет развитие и мотив невоскресения.
Стихотворение «Красная пасха» (1921), посвященное трагической
крымской зиме в конце гражданской войны, начинается с описания
смерти: «Зимою вдоль дорог валялись трупы людей и лошадей». Экспрессивные детали, переданные с
эпической бесстрастной интонацией, раскрывают трагически-привычную картину: «под талым снегом обнажались кости», «фиалки пахли гнилью», «из сжатых чресл
рождались недоноски / Безрукие, безглазые». Глаголы подчеркивают
неоднократность происходящего. Последнее трехстишие, графически
отделенное от остального текста, не разбитого на строфы, является
обобщением изображенного:
Зима в тот год была Страстной неделей
И красный
май сплелся с кровавой пасхой,
Но в ту весну Христос не воскресал [216, 231].
Образ Красной пасхи осмыслен не в религиозном ключе и не освещен цветом революционного знамени. Красная пасха – это кровавая
весна русской междуусобицы. Христос не может воскреснуть «в ту весну», ибо Его воскресение означает победу жизни над смертью,
которая пока еще невозможна. Указательное местоимение свидетельствует
о вере в конечное Воскресение в иную весну. Невоскресение является
поэтической метафорой смерти как характеристики гражданской войны.
Мотив невоскресения у С. Клычкова прямо не связан с событиями
в пореволюционной России, но ими определяется. В его творчестве
конца 1920 – начала 1930-х годов доминирует трагическое восприятие
жизни как власти «рогатого», старухи-смерти, повторяется образ божницы без Бога, который входит в мотив богооставленности.
Зимой 1930–1931 года написано стихотворение «Не мечтай о светлом чуде»:
Не мечтай о светлом чуде:
Воскресения не будет!
Ночь пришла, погаснул свет…
Мир исчезнул, мира нет…
167
Т. А. ПОНОМАРЕВА. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР НОВОКРЕСТЬЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Но отрицание воскресения не означает отказа от христианских
догматов. Оно является приемом усиления трагического восприятия
социальной реальности как мира во власти людей-бесов «на земле
и над землей». Опорой для героя является любовь, которая дарована
Богом, и решимость противостоять злу:
Слава Богу, что нас двое!
В этот темный страшный час,
Богу: двое нас!
Слава
Слава Богу, слава Богу,
Двое, двое нас с тобой:
Я – с дубиной у порога,
Ты – с лампадой голубой! [58, 247–248].
Уточняющая характеристика – «в этот темный страшный час» –
свидетельствует, что, как и в стихах М. Волошина, речь идет о символическом осмыслении исторически-конкретного времени. Любовь
двоих, понимаемая как дар
Божий (славословие Богу повторяется че-
тыре раза), служит залогом победы над Смертью.
В контексте литературы 1920-х и начала 1930-х неудивительно
отсутствие воскресения в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Известно, что роман С. Клычкова «Князь мира» о власти дьявола
в журнальном варианте был опубликован в 1927 году, а в следующем
вышло
отдельное издание. Это обстоятельство и тот факт, что Булгаков в это время жил уже четыре года в одном доме с Клычковым, позволил французскому исследователю М. Никё говорить «о возможном
влиянии “Князя мира” на замысел булгаковского романа о дьяволе»
[137, 369]. Клычковское восприятие мира, который «во зле лежит»,
совпало с интересом
Булгакова в конце двадцатых к теме «инженера
с копытом», с констатацией всемогущества зла в современной жизни, бесовства всесильной бюрократии. В ершалаимских главах Булгаков не отрицает воскресение, он лишь ничего не говорит о нем, так
как героем этих глав является «мой Пилат» и связанная с ним тема
компромисса. Но «
потерявший Христа» (А. Варламов) писатель воз-
вращается к образу Иешуа как властелина света в конце романа. И хотя
168
ГЛАВА ПЯТАЯ. БИБЛЕЙСКИЙ ТЕКСТ И ИКОНОГРАФИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ НОВОКРЕСТЬЯН
его трактовка является отступлением от канонической христианской,
в финале происходит художественная христианизация романа и отмена мотива невоскресения благодаря появлению антагониста Воланда.
Возможно, это связано с изменением в духовном мире Булгакова последних лет жизни.
Таким образом, мотив невоскресения оказывается достаточно
устойчивым в послереволюционной литературе и творчестве новокрестьян. Отказ от
воскресения в художественном тексте, в том числе
и в лирических стихах, которые передают состояние души повествователя, связан с авторским мировосприятием, но тем не менее не может непосредственно проецироваться на личное исповедание веры
биографического автора. Это художественное выражение трагического осмысления происходящего, отношения к социальным событиям
современности. Семантическое же
наполнение метафоры может быть
различным.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Новокрестьянская литература занимает особое место в литературном процессе первой трети ХХ века. Мифопоэтическая картина
мира, созданная «крестьянской купницей», является отражением национального бытия, русской духовной культуры и народной веры.
Основой типологического единства новокрестьянской литературы
была утопическая концепция действительности, обусловленная особенностями русского менталитета – литургичность природы, вера
в «блаженную» страну» и
как Преображения. С наибольшей полнотой утопические идеалы крестьянского «дома-космоса» отразились в творчестве Николая Клюева,
«посвященного от народа», певца раскольничьего Выга и избяной гармонии. В романах С. Клычкова воплотилась философия природного
всеединства, «библия природы» и поиски «иного царства», связанные
с образами «Счастливого
страны», «синего хвалынского моря». Природный миф Клычкова соотносится с социальным контекстом русской жизни. Но социальная
дисгармония была для писателя следствием возникшей со времен первотворения мира борьба Бога и дьявола за душу человека.
Концепция бытия, проблемно-тематическое единство, самобытный
народный язык усиливают типологические схождения в
тии и поэтике «крестьянской купницы».
Утопизм новокрестьянского сознания обусловили и приятие ими
революции 1917 года, ее осмысление как Красной пасхи, пути к близкому Преображению, и отторжение от социальной действительности
второй половины двадцатых годов. Ломка национальной жизни, отход
«с путей природы» (С. Клычков), насильственное раскрестьянивание
предопределили трагические мотивы в творчестве «
ницы» – «уход» святых с иконы, невоскресение. Призыв креститься в «львиную красную веру» сменяется у Николая Клюева плачем
над «отлетающей» Русью, «подменной» страной. Природный «светлый иордан» С. Клычкова превращается в царство «неразменного
рубля во главе с князем тьмы, в услужении которого окажется весь
поиск пути к ней, осмысление революции
озера», «Сорочьего царства», «разголубой
мировосприя-
крестьянской куп-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]