Философические письма, адресованные даме

вы не знаете, что дела мои далеко не в цветущем положе­нии и что вокруг меня все еще одни разочарования. — Ва­сильчикова тронула меня своим вниманием; вчера утром ее муж приходил меня навестить и извинялся, что не при­шел раньше. — Я глубоко чувствую, дорогой друг, все бес­покойство, которое вы себе причиняете ради меня, бедно­го больного. — Я приеду поцеловать вас вечером, между 8 и 9 часами. — Сегодня я себя чувствую недурно.

плохо прочитал стихи об античной метрополии, однако раз­дались аплодисменты. Есть звуки, которые всегда затраги­вают струны человеческого инструмента.

Я также хотел рассказать вам о бедняге Тургеневе и о том, что душевно и сердечно меня тронуло. Не находите ли вы, что он стал гораздо значительнее с тех пор, как его нет среди нас? Вы не можете себе представить, как о нем здесь сожалеют. Впрочем, это нетрудно объяснить. Он был соз­дан для Москвы. Москва была истинным полем его деятель­ности, самой плодородной почвой для его великолепных разглагольствований, для сонной его болтовни, для филан­тропии шумной, но в сущности всего отвлечь взоры низ­ших классов от блеска монархической власти, всегда не­сколько яркого, всегда несколько ослепительного для них. Я нахожу, что есть нечто в высокой степени наглое и ци­ничное в этой обнаженности королевской власти, лишен­ной аристократии. Вот, по-моему, чем объясняется многое из случившегося у нас, в том числе и покушения, возмуща­ющие чувство гуманности,

Вы по-прежнему интересуетесь идейным движением у нас. Что мне вам сказать о нем? Национальная реакция (le réaction nationale) продолжается по-прежнему. Если ей слу­чается иногда слишком увлечься своими собственными созданиями, принять на себя повадку власти, возомнить себя важной барыней, то не следует за это на нее слишком сердиться. Это черта всех реакций: влюбляться в самое себя, верить слишком слепо в свою правоту, впадать во всякого рода высокомерие, в особенности, когда эти реак­ции не встречают на своем пути серьезного противодей­ствия, а вы знаете, что противодействие на этой почве в нашей стране почти немыслимо. Идея туземная, т. е. идея исключительно таковая, торжествует, потому что в глуби­не этой идеи есть правда и добро, потому что она, есте­ственно, должна восторжествовать вслед за тем продолжи­тельным подчинением идеям иностранным, из которого мы выходим. Настанет день, конечно, когда новое сочета­ние мировых идей с идеями местными положит конец ее торжеству, а до тех пор нужно терпеть ее успехи и далее злоупотребления, которые она при этом допускает.

которую он хотел бы поместить в одном из ваших периоди­ческих изданий. Рукопись доставит вам на днях г. Мельгу­нов, которого вы, кажется, знаете. Излишне говорить, как мне приятно снова беседовать с вами. Тема статьи — мне­ния иностранцев о России. Вы знаете, что я не разделяю взглядов автора; тем не менее я старался, как вы увидите, передать его мысль с величайшей тщательностью. Мне было бы, пожалуй, приятнее опровергать ее; но я полагал, что наилучший способ заставить нашу публику ценить про­изведения отечественной литературы — это делать их до­стоянием широких слоев европейского общества. Как ни склонны мы уже теперь доверять нашему собственному суждению, все-таки среди нас еще преобладает старая при­вычка руководиться мнением вашей публики. Вы так хоро­шо знаете нашу внутреннюю жизнь, вы посвящены в наши семейные тайны; итак, моя мысль будет вам совершенно ясна. Я думаю, что прогресс еще невозможен у нас без апел­ляции к суду Европы. Не то чтобы в нашем собственном су­ществе не крылись задатки всяческого развития, но несо­мненно, что почин в нашем движении все еще принадле­жит иноземным идеям и — прибавлю — принадлежал им искони: странное динамическое явление, быть может, не имеющее примера в истории народов. Вы понимаете, что я говорю не только о близких к нам временах, но обо всем нашем движении на пространстве веков. И прежде всего, вся наша умственность есть, очевидно, плод религиозного начала. А это начало не принадлежит ни одному народу в частности: оно, стало быть, постороннее нам так же, как и всем остальным народам мира. Но оно всюду подвергалось влиянию национальных или местных условий, тогда как у нас христианская идея осталась такою же, какою она была привезена к нам из Византии, т. е. как она некогда была формулирована силою вещей, — важное обстоятельство, которым наша церковь справедливо гордится, но которое, тем не менее, характеризует своеобразную природу нашей народности. Под действием этой единой идеи развилось наше общество. К той минуте, когда явился со своим пре­образованием Петр Великий, это развитие достигло своего апогея. Но то не было собственно социальное развитие: то

на утешать нас во всех недостатках нашего духовного строя; но у нас идет речь сейчас только о нашем социаль­ном развитии, и вы согласитесь, что западный религиоз­ный строй гораздо более благоприятствовал такого рода развитию, нежели тот, который выпал на нашу долю