Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философические письма, адресованные даме
.pdf
лее или менее богатого родства и знакомства, содержа около полсотни человек прислуги, до двадцати лошадей, нескольких дойных коров и издерживая от ста пятидесяти до
двухсот тысяч рублей ассигнациями в год. Муж и жена Левашевы подружились с Чаадаевым, предложили ему жить у
них в доме и для этого на своем дворе определили особенный, весьма приличный флигель. Чаадаев поместился во
флигеле, или, как он его называл — впрочем, только пофранцузски, — в павильоне, а потом, когда, по кончине Катерины Гавриловны Левашевой, ее муж окончательно из
Москвы отбыл и дом был продан, то и при новом хозяине
Чаадаев остался на старой квартире до самой смерти. Этато квартира сделалась известною целой Москве. Кто и кто
в ней не перебывал? По ней Чаадаев получил прозвание
«басманного философа», которым даже и в далеком Париже звали его между собою там друг с другом встречавшиеся русские. Это прозвание и свою улицу Чаадаев и сам любил; на всех, без исключения, своих письмах в заголовке
выставлял «Басманная», а сочиненную им однажды проповедь подписал именем священника «Петра Басманского».
С течением времени квартира, никогда не бывшая прочно
отделанною, очень состарилась; пришедши почти в ветхость, сделалась для житья не совсем удобною, и про нее-то
пустил в свет Жуковский в то время довольно известную
шутку, что она «давным-давно уже держится не на столбах,
а одним только духом».
В левашевском семействе, в шумном обществе своих
многочисленных домочадцев и посетителей, никогда не
прекращавшем упражнения во всяческом словесном препирательстве, круглый год, всякий божий день с утра до
поздней ночи не перестававшем философствовать и любомудрствовать, было четверо сыновей, чьим воспитанием
некоторое время занимался какой-то француз, по имени
Барраль. Этот француз, которого я, впрочем, не знал, был,
слышно, человек умный, ученый и начитанный. Проводя
целые дни в разговорах с Чаадаевым, он будто бы первый
навел его на мысль исполнить исторический труд, написать сочинение, имеющее целью сравнение русского общества с обществами западноевропейскими, род параллель-
431
. .
ной философской истории, не излагающей события, но
взвешивающей их смысл и значение.
Такая огромная, чудовищная работа, столько же вконец
неисполнимая тогда, сколько немыслимая и теперь, разумеется, не была приведена в действие. Весьма сомнительно, и даже больше, нежели сомнительно, чтобы она когда
бы то ни было, в какой ни на есть отдаленной будущности
сделалась способною к осуществлению. Тем не менее побуждаемый ли Барралем или только с ним совещаясь о подробностях труда, им самим по господствующей мысли задуманного, Чаадаев принялся работать. Избранная им
форма была несколько устарелая форма писем к какой ни
1
попало женщине
. Появились довольно длинные отрывки,
которые он стал прочитывать и давать прочитывать, кому
заблагорассуждал. Таким образом, он очень скоро получил,
и не в одной даже России, некоторую, так сказать, полупубличную известность не печатающего, но очень даровитого, оригинального и значительного писателя. Всякий знает,
что этого рода известности, вследствие таинственности и,
до известной степени, непроницаемости, всегда и везде, а
в России особенно, сопровождаются догадками и предположениями, их очень увеличивающими и видоизменяющими. Так случилось и в этом разе. Про Чаадаева узнали
люди, которые никогда его не видали, кругом своего существования от него совершенно отдаленные, никогда не
имевшие никакой вероятности с ним встретиться и без
того, быть может, про него во всю жизнь бы не сведавшие.
По милости его блистательного, искрившегося мыслями
разговора, стали ему приписывать то, чего он никогда не
1
Большая часть его сочинений — в форме писем, иногда к
лицам существовавшим, иногда же почти вымышленным. Столько известное письмо, помещенное в «Телескопе», должно было
быть отрывком из целого ряда писем, адресованных к одной госпоже Пановой, которая в жизни Чаадаева никогда никакой роли
не играла, никогда никакого значения не имела и, очень легко
может быть, про существование писанных к ней писем или вовсе
не знала, или знала очень смутно. Когда правительство вмешалось в это дело, госпожу Панову даже и не беспокоили.
432
говорил: по той причине, что он писал не по-русски1, стяжал — чего с кровно-русскими почти что никогда не бывает — очень большую популярность между иностранцами, у
нас проживающими. Его сочинения начали уже ходить по
рукам, разными лицами переписанные с ошибками и пропусками, а про него самого выдумывали небывалые анекдоты, которые повторялись даже людьми высокопоставленными
тьей в «Телескопе», укорам и брани: «Зачем и для чего русский
пишет по-французски?» — не было никакого предела. В этом пустом, по самому себе вконец ничтожном обстоятельстве видели и
отсутствие патриотизма, и измену и родному слову, и отечеству.
Не знавшие Чаадаева, без дальних справок, прямо и просто уверяли, что он по-русски не понимает: даже его приятели утверждали, что с русской речью ему, как с французской, не совладеть. Когда потом ему случалось писать по-русски, многие, довольно близкие его знакомые дивились, как хорошо, бойко и ловко он управляет русским словом, как будто забывая, что оно ему коренное,
природное... Простого же, нехитрого, столько естественного умозаключения, что писатель, на справедливом основании или нет,
желающий быть читанным всеми людьми без различия их стран
и происхождения, не имеет выбора в языке, что он не может писать на таком, которого никто не понимает и с которого почти
что не существует переводов, что он должен писать на языке всемирном, повсеместно ведомом, никому и в голову не вошло.
барынь в России графиня С. В. П., Чаадаева вконец не терпевшая, раз у себя вечером пересказывала своим гостям, и в их
числе особенно одному, члену Государственного совета и в голубой ленте, что «вот, мол, какой дурак Чаадаев: он заказал свой
портрет и велел написать себя в кандалах». Такого портрета ни
Чаадаевым, ни кем другим никогда ни заказано, ни исполнено
не было и никогда и нигде не существовало. Подобных анекдотов про него было множество, из которых большая часть глупы,
но некоторые и довольно потешны.
даже в печати, в немного стоящих лживых, скучных и бездарных «Записках Филиппа Филипповича Вигеля», помещаемых в
одном из московских журналов («Русский Вестник», 1865 г., ав-
2
. Насколько же возможно в России, подвергнулся
1
Во время взрыва неудовольствия, произведенного его ста-
2
Мне положительно известно, что одна из самых важных
С тех пор как это написано, этот дурацкий анекдот появился
433
. .
почестям карикатуры, и в виде бессильно-завистливого,
озлобленного осмеяния, и в виде любящей добродушной
шутки. Очень еще моложавый собой, не избегнул любопытства и привязчивости женщин: различные барыни, посвоему изъясняя невеликое на них обращаемое внимание,
ловили его в маскарадах и ему толковали про какую-то его
обманутую любовь и про измену никогда и ни в какой стране не жившей, обожаемой женщины... Словом, слава стала
склоняться к его начинавшей обнажаться от волос голове...
Оставим теперь на минуту и его положение, и его занятия.
В настоящее время я нахожу необходимым зайти немного назад и сказать несколько самых коротких слов об
умственно-духовном состоянии русского общества в данную эпоху.
* * *
Известно, что с начала царствования Николая I так называемая реакция против переворота, произведенного Петром Великим, никогда не перестававшая тайно гнездиться
посреди общества, внезапно обнаружилась со всею полнотою и решительностью, которые она только могла иметь в
России. Причины этого явления ни для кого не составляют
тайны, но очень нетрудное их исчисление не входит в мой
предмет. Для моего изложения достаточно сказать, что она
густ, стр. 547 и друг.) Тут же приведена, да даже и то неверно,
пушкинская надпись к портрету Чаадаева.
Вигель был постоянно непримиримым завистником Чаадаева, и гораздо спустя после эпохи «семеновской истории» — по
случаю этой истории он говорит про него в этом месте «Записок», — живя временно в Москве, да и повсеместно, без какого
бы то ни было успеха, всячески старался ему вредить. В сороковых годах он ему дал прозвание «лысого лжепророка», которое,
вероятно, считал чрезвычайно острым и умным и которого надо
ожидать в дальнейшем продолжении «Записок». Как этим случаем, так и вообще всей целостью своего поведения он подал повод Чаадаеву сказать одно из самых глубоких и верных своих изречений: «Un ennemi impuissant est le meilleur de nos amis: un ami
jaloux est le plus cruel de nos ennemis» [Беспомощный враг — наш
лучший друг; завистливый друг — наш худший враг. — Фр.].
434
выразилась в форме довольно смутной и неуловимой, для
которой до сей поры еще точного, определенного названия
не придумано. Ее называли русофильством, славянством,
славянофильством, панславизмом и некоторыми другими
именами. Охарактеризование и подробное изложение этого феномена, хронического недуга здравого смысла, одного
из самых безобразных и уродливых из известных в истории
отклонений от всякой логики и всякого рассудка, я имею в
виду в другой работе, в которой, с божиею помощью, надеюсь изобразить как общее положение тогдашнего общества, так и главнейших людей, принимавших участие в этой
борьбе пустого с порожним. В теперешнем разе довольно
точно указать его существенные результаты и по возможности определить его самые резкие отличительные черты.
Блистательный рассказ Карамзина, завершивший предшествующие труды по части русской истории, в своем
окончательном выводе остановился на мысли, что эта история, точно так же, как и всякая другая, имеет место гражданства в общей повести человечества, что1 «или вся новейшая история должна безмолвствовать, или русская имеет право на внимание народов». Не прошло четверти века
после издания его книги, как уже русское общество далеко
опередило его запоздалые взгляды и на неизмеримом пространстве оставило их сзади себя.
«Русская история, — говорили русские новые мыслители, — не только заслуживает внимания народов, но она
еще есть для них единственная. Жизнь всех остальных народов померкнет и превратится в ничто сравнительно с
жизнью русского народа, если внимательно, разумно и любовно ее постигнуть. С самого первого происхождения
Руси, и даже до него, в славянском племени лежали заро-
1
Считаю необходимым заметить, что я не критикую и не обсуживаю здесь ничьих мнений, а только их пересказываю. В противном случае пришлось бы, быть может, при всем почтении к
памяти историографа назвать упомянутую его звонкую фразу
более блистательною, нежели дельною, более громкою, нежели
смыслом обильною, для того что в божием мире нет и не было
истории, не стоящей внимания, какой бы историку ни угодно
было в ней видеть урок, отрицательный или положительный.
435
. .
дыши таких великих и благих начал, про которые никогда
и не снилось народам Запада, постоянно целями и соображениями земными с путей добра и правды совращаемым и
ввергаемым в пути порока, преступления или нечестия.
Шествуя по этим путям, Западная Европа дошла наконец
до положения безвыходного, в котором теперь находится,
впала в гниение, и зияет над нею, готовая ее поглотить, неотменная, неминуемая, ничем не отвратимая погибель,
если славянское племя, а в его главе русский народ, народ,
одаренный всякого рода преимуществами и особенно богом любимый и покровительствуемый, которому на этот
конец дано и беспримерное могущество — ее не спасет,
прививши к ней новую жизнь и, так сказать, вливая от своей юной, здоровой и богатой крови в ее кровь, испорченную, больную и устарелую. Европа, в своих нескончаемых
бедствиях погруженная, в своих губительных исторических язвах коснеющая, в своих неумолимых исторических
воспоминаниях закованная, иного себе спасения, кроме
России, не имеет; и ежели бы таковой России не существовало, то надобно было бы изобрести ее, или ежели бы она
была неизвестна, то, нет сомнения, свыше был бы послан
новый и более великий Коломб для ее открытия
1
Для тех, которые не поверили бы, что такого рода вздор мог
быть пересказываем, обрабатываем и приводим в систему людьми умными и просвещенными, представить доказательства нельзя, потому что, к сожалению, полного славянофильского катехизиса не существует. Помнящие то время очень хорошо знают, однако же, что в моем рассказе нет ни одного слова неправды. Ежели во всей своей полноте славянофильское учение никогда не
высказывалось, то отдельные его положения или тезисы произносились поминутно с необычайной трескотнею и громом и в ежедневных беседах, и в книжках толстых журналов, и во всем памятных и знакомых прекрасных стихах, и с публичных кафедр
ученых профессоров. Я готов уступить, что не все «славяне» так
далеко зашли в своих мнениях, что между ними были степени; но
в крайнем своем выводе их учение было именно таковым, каким
я его изображаю. Его главнейшие представители, правда, немногие, до этих геркулесовских пределов безумия уже дошли; те же,
которые их не достигнули, неизбежно и неумолимо должны были
быть к ним приведены при мало-мальском соблюдении логично-
1
.
436
Но самая Россия в продолжение своего исторического
существования не избегнула страшного нравственного несчастия, подвергнулась неслыханно тяжкому удару, бесконечным образом ее поразившему, едва ее вконец не уничтожившему и, что гораздо хуже, чуть ее не низведшему до
бедственного уровня Европы, удару столько могущественному, что им, конечно, было бы подавлено всякое другое существование, но который, однако же, к неописанному счастью и превеликой радости, мог быть выдержан столько
крепкими и упорными жизненными силами, каковы силы
России, и, надо прибавить, только ими одними. Это страшное бедствие, этот неизмеримый удар был, как всякому известно, реформа Петра В[еликого], того государя, которого
в непонятном ослеплении и в заблуждении, не чуждом преступления, столько продолжительное время считали великим преобразователем России и самым славным и полезным из русских властителей, но который на самом-то деле
не чем иным не был, как злым гением русской земли, первоначальным изменником родным началам и родным верованиям, деспотическим извратителем страны, похитителем
родной народности
сти и последовательности. Нельзя не добавить, что в самую минуту появления «чаадаевской» статьи славянофильская система еще
не совсем созрела и выработалась, что ею-то именно и дан был
этой системе окончательный, решительный толчок: беспощадные положения Чаадаева, вконец раздразнив самолюбие славянофилов, довели его до некоторого рода бешеного помешательства, заставили их отбросить всякую умеренность, опрокинули с
рельсов их локомотив и своротили их со всякой разумной колеи.
1
На это положение Чаадаев в простом разговоре (сколько
мне помнится, ни в одном из своих сочинений он этой мысли не
излагал) возражал «славянам» в выражении столько же энергическом и исполненном картинной оригинальности, сколько неотразимым, уничтожающим образом, что ни Петр Великий, ни
кто другой, никогда не был в состоянии похитить у какого бы то
ни было народа его личности, что на свете нет и быть не может
столько сатанической индивидуальности, которая возмогла бы в
кратковременный срок человеческой жизни украсть у целого народа его физиономию и характер и унести их под полою платья.
1
, дерзнувшим налагать народу и краю
437
. .
чуждую личность, словом, реформатором, правителем и человеком антинациональным.
Как ни страшен был, однако же, удар и как ни велико
извращение народной личности, отчаянного в положении
России ничего нет, и дело так, как оно обстоит, совсем не
из числа тех, которые принадлежат к разряду неисправимых. Чтобы все пришло опять в прежнее положение, после
которого, впрочем, и желать больше будет нечего, стоит
только возвратиться к родным началам, к состоянию допетровскому, т. е., «выкинув из народной жизни столетие с
лишком», по выражению того же Чаадаева, «совершить какой-то обратный прыжок назад в глубь протекшей истории, какую-то очень мудреную эволюцию, которую человеческое естество ни исполнить, ни постигнуть не в состоянии».
Другого практического результата и другого себе осуществления славянофильское учение не представляло.
Что касается до средств к достижению этого желанного,
благодетельного и спасительного возврата, то можно положительно сказать, что «славяне» их вовсе не указывали,
что, впрочем, по строго логическим законам мышления
так и должно быть, потому что они клонились не только к
невозможному и неосуществимому, но даже и немыслимому. Предлагаемые ими пути, для высшего сословия — единение с народом, для всех сословий — знаменитое «возвращение к родным началам», общее абстрактное уравнение
всех русских людей между собою, и еще очень многое, ими
придуманное, при несколько зорком разглядывании и в
переводе на обыкновенный язык общедоступной понятности не чем другим оказывалось, как чистыми и простыми
словами без всякого содержания. В этом особенного рода
языке, девственном от какой бы то ни было мысли, и самые
слова-то поминутно друг другу противоречили. Наконец,
нигде «славяне» между собой столько несогласны не были,
как в средствах к достижению своей цели, и можно сказать
без преувеличения, что их было столько же, сколько каждой голове, зараженной славянской эпидемией, придумать
удавалось. В одном, впрочем, они сообща и единогласно
сознавали настоятельную необходимость, в окончательном
438
истреблении и уничтожении Петербурга, как города нерусского, басурманского, источника, и притом исключительного, невероятных зол и, сверх того, живого памятника ненавистного им Петра. Но это истребление составляло предмет их очень второстепенного попечения и их озабочивало
довольно легко, не в пример меньше, нежели некогда тревожила старшего Катона мысль об разрушении Карфагена.
В силу славянофильских верований не подлежало сомнению, что рано или поздно, не сегодня, так завтра, волны
Балтийского моря зальют Петербург, и таким образом их
желания
1
сами собою придут к увенчанию: на том месте,
где ныне возвышается город Петра, своенравно заиграет
море: столицей, административным и правительственным
центром, разумеется, станет Москва; все наилучшим образом в наилучшем из миров уладится, и
...новгородская душа заговорит
Московской речью величавой!
По странному противоречию, для них, впрочем, не первому и не последнему, общими принципами петербургского правительства они были совершенно довольны, находя
только, что в частностях оно во многом может и должно
быть усовершенствовано ходом времени, возрастанием национального сознания, да указаниями, влиянием и руководством мужей страны.
Это учение, как легко можно заметить и очень нетрудно
видеть, по своему существу чреватое бесчисленными мелкими политическими переворотами и доброю полдюжиной крупных революций с войнами, к крайнему удивлению
и против всякого чаяния, нисколько не стремилось ни к какой политической пропаганде. Хотя, конечно, положением
1
Над этим желанием посмеивались иногда даже и некоторые из «славян», и сам Хомяков, в припадках своей, подчас
очень любезной, веселости, с хохотом говаривал, что, «конечно,
несказанно станут благословлять затопление Петербурга все
дети русского отечества, но преимущественно те из них, которые в нем состоят хозяевами пятиэтажных доходных домов».
439
. .
всероссийского императора «славяне» были не очень утешены и с жаром его провозглашали царем всеславянским;
хотя глубоко удивлялись неизъяснимой беспечности петербургского правительства, до сих пор по непонятным причинам медлившего присоединением к России меньших
славянских братьев, которым, по их мнению, давно бы уже
следовало обрести приют под крыльями русского орла,
вместо того чтобы без пользы, без славы и без свободы прозябать под изнемогающим скипетром Габсбургов; хотя,
правда, что они чрезвычайно опасались и в крайнее входили беспокойство, не пропустила бы Россия поры, «перекрестясь, ударить в колокол в Царьграде» и огласить славянской молитвой Софийский собор и берега Босфора; однако
ж, вооруженные несокрушимой верой в будущие судьбы
России, мирно ожидали торжественного часа их неизбежного и неминуемого исполнения. Правительство, которому
впоследствии они были столько гибельны и вредны, отнюдь ими не недовольное, делало вид, будто их не ведает,
хотя, как говорил Чаадаев, «от времени до времени удостаивало каким-нибудь неучтивым пинком которого ни попало из наименее осторожных или наиболее высунувшихся
из блаженной когорты», и довольно искусно, с умеренностью и осмотрительностью пользовалось теми частичками
их учения, которые могли ласкать его тщеславие.
Передавая учение славянофилов, я пропустил очень
много из его подробностей, считая их излишними в теперешней записке и довольствуясь только кратким его изложением в крупных общехарактеристических чертах. В заключение надобно добавить, что, нося на себе признаки
губительного поветрия, оно распространилось с удивительными, почти невероятными быстротою и повсеместностью. Во всех слоях и во всех сословиях русского общества
оно обнаружило свое разрушительное, богатое опустошением и непроизводительным бесплодием действие. Очень
мало голов даже и в так называемой «западной партии»
осталось совершенно непричастными от его заразительного влияния. Оно было в воздухе. Проникало и просачивалось в массы, не знакомые ни с учеными верованиями, ни с
построением сциентифических систем. Массы это учение
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]