Философические письма, адресованные даме

Случай, с которого началось если не выздоровление его, то, по крайней мере, гораздо лучшее состояние, по-моему, до­вольно забавен: этому случаю он, большею частью, приписывал свое спасение, и не совсем был не прав, потому что очевидно, что им воспользовалась натура для благодетельного ею заду­манного и совершенного перелома. Чаадаев больной был не­сносен для всех видевших его врачей, которым всегда всячески, сколько сил у него доставало, надоедал. Профессор Альфонский (потом ректор Московского университета), видя его в том не­стерпимом для врача положении, которое на обыкновенном языке зовется «ни в короб, ни из короба», предписал ему «раз­влечение», а на жалобы: «Куда же я поеду, с кем мне видеться, как где быть?» — отвечал тем, что лично свез его в московский Английский клуб. В клубе он встретил очень много знакомых, которых и сам был доволен видеть и которые и ему обрадова­лись. Чаадаев, из совершенного безлюдья очутившийся в обще­стве, без всякого преувеличения мог быть сравнен с рыбой, из сухого места очутившейся в воде, с волком, из клетки попавшим в лес, пожалуй, с Наполеоном, из английского плена вдруг уви­девшим себя свободным в Европе, во главе трехсот тысяч сол­дат. Побывавши в клубе, увидав, что общество удостаивает его еще вниманием, он стал скоро и заметно поправляться, хотя к совершенному здоровью никогда не возвращался. С тех пор, без дальних околичностей, он объявил профессора Альфонского че­ловеком добродетельным (как после другого медика, доктора Геймана, про которого говорил, что «ему воздвигнул памятник в своем сердце»), своим спасителем, оказавшим ему услугу и одолжение не врача просто, но настоящего друга.