Философические письма, адресованные даме

покорнейший слуга

Статья вышла без имени, но тот же час была мне припи­сана или лучше сказать узнана, и тот же час начался крик. Чрез две недели спустя издание журнала прекращено, жур­налист и цензор призваны в Петербург к ответу; у меня, по высочайшему повелению, взяты бумаги, а сам я объявлен сумасшедшим. Поражение мое произошло 28 октября, сле­довательно, вот уже три месяца как я сошел с ума. Ныне из­датель сослан в Вологду, цензор отставлен от должности, а я продолжаю быть сумасшедшим. Теперь, думаю, ясно тебе видно, что все произошло законным порядком и что про­сить не о чем и некого.

Говорят, что правительство, поступив таким образом, думало поступить снисходительно; этому очень верю, ибо нет в том сомнения, что оно могло поступить несравненно хуже. Говорят также, что публика крайне была оскорблена некоторыми выражениями моего письма, и это очень мо­жет статься; странно однако ж, что сочинение в продолже­ние многих лет читанное и перечитанное в подлиннике, где, разумеется, каждая мысль выражена несравненно сильнее, никогда никого не оскорбляло, в слабом же пере­воде всех поразило! Это, я думаю, должно отчасти припи­сать действию печати: известно, что печатное легче разби­рать писанного.

моей жизни, все, что составляло цель ее. Развязки покамест не предвижу, да и признаться не разумею, какая тут может быть развязка? Сказать человеку «ты с ума сошел», нему­дрено, но как сказать ему: «ты теперь в полном разуме»? Окончательно скажу тебе, мой друг, что многое потерял я невозвратно, что многие связи рушились, что многие тру­ды останутся неоконченными и, наконец, что земная твер­дость бытия моего поколеблена навеки.

разом не будем более надеяться ни на что, решительно ни на что для нас самих. Ничто так не истощает, ничто так не способствует малодушию, как безумная надежда. Надежда, бесспорно, добродетель, и она одно из величайших обрете­ний нашей святой религии, но она может быть подчас и чи­стейшей глупостью. Какая необъятная глупость, в самом деле, надеяться, когда погружен в стоячее болото, где с каж­дым движением тонешь все глубже и глубже. А потому из трех богословских добродетелей будем прилежать к двум первым, любви и вере, и станем молить Бога простить нам, что мы отвыкли от третьей. Но все же будем надеяться о братьях наших, о наших детях, о священной родине нашей, столь великой, столь могущественной, столь спокойной! Что до нас, то если земля нам неблагоприятна, то что меша­ет нам взять приступом небо? Разве небо не удел тех, кото­рые берут его силою? Правда, что по этому вопросу мы с вами расходимся во взглядах. Вы, по несчастью, верите в смерть; для вас небо неизвестно где, где-то там за гробом; вы из тех, которые еще верят, что жизнь не есть нечто це­лое, что она разбита на две части и что между этими частя­ми — бездна. Вы забываете, что вот уже скоро восемнад­цать с половиной веков, как эта бездна заполнена, — одним словом, вы полагаете, что между вами и небом лопата мо­гильщика. Печальная философия, не желающая понять, что вечность не что иное, как жизнь праведника, жизнь, обра­зец которой завещал нам Сын Человеческий; что она мо­жет, что она должна начинаться еще в этом мире и что она действительно начнется с того дня, когда мы взаправду по­желаем, чтоб она началась; философия, воображающая, что мир, окружающий нас, таков в своем реальном бытии, и что его следует принять, и не видящая, что это нами создан­ный мир, и что его следует уничтожить, которая только что не верит, как дети, что небо — это протянутая над нашими головами синь, и что туда не влезешь! Печальная филосо­фия, печальное наследие веков, когда земля не была еще ни освящена жертвою, ни примирена с небом! Когда же, о Боже мой! дождусь я того, чтоб все мои друзья отвергли на­конец все это неведение языческой скверны? Когда же они узнают все, что есть только один способ быть христиани-

все новейшие открытия науки и приложил их к нему. От­рывок твой, по моему мнению, отличается новостью взгля­да, верностью в главных чертах и занимательным изложе­нием; но я не могу не сделать некоторых замечаний на по­следния строки, где ты касается вещей для меня весьма важных, и излагаешь такие мнения, которых мне никак нельзя оставить без возражения. Впрочем, я доволен и эти­ми строками, потому что и в них вижу то новое, благое на­правление всеобщего духа, за которым так люблю следо­вать и которое мне столь часто удавалось предупреждать. Итак, приступим к делу.