Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философические письма, адресованные даме
.pdf
«L’UNIVERS» 15 1854
мир, который есть наследник, блюститель и хранитель всех
предшествующих цивилизаций, в том числе и той, в которой Россия некогда почерпнула первые познания, свой
пышный и бесплодный обряд, в котором она продолжает
замыкаться.
Что же тут подлежит изучению? Это лишь страничка географии, которую необходимо знать, как нам расценивать
данную силу, может быть более воображаемую, чем действительную. Притом разве не общеизвестно, что Россия
обязана значительной частью своего могущества европейской цивилизации, а использовала она ее так усердно
именно потому, что не обладала иной. А между тем европейская цивилизация, — ее формы, приемы воздействия и
результаты, — нам прекрасно известны... Что же нам там
еще изучать? Все знают также и то, что если бы Россия лишилась просвещения Запада, то стала бы добычей того или
другого из своих воинственных соседей, более передовых в
военном искусстве. Вот если бы она дошла до своего настоящего состояния усилиями внутреннего своего развития,
если бы она почерпнула свою политическую значительность из своей собственной сущности; да, тогда было бы
совсем другое дело; всякий в отдельности и весь цивилизованный мир в целом, без сомнения, пожелал бы познать ее
плодоносную и могучую природу, ее составные элементы,
тот отпечаток, который она наложила на свои многочисленные племена, те последовательные изменения, через
которые она заставила их пройти. Но ведь на самом деле
не было ничего подобного. Как известно, в один прекрасный день Россия сама ниспровергла все то, что составляло
ее отличительное лицо, признав, очевидно, недостаточность своей национальной сущности, и облеклась затем в
формы европейской цивилизации. И только с этого-то дня
она и стала могущественной, а Европа обратила на нее взоры с беспокойством — не как на предмет для изучения или
размышления, а просто-напросто как на политическое явление, которое приходится наблюдать, чтобы не быть им
поглощенным.
Я, конечно, хорошо знаю, что есть немало русских —
имеются таковые и в самом Париже, — которые утвержда-
151
. .
ют, будто Россия претерпела реформу Петра Великого вопреки своей воле; но эти неловкие патриоты, приписывая
энергии одного человека, будь он и величайший из смертных, такой переворот, который, по их собственному признанию, преобразил их страну с головы до пят, ведь они
этим вовсе не оправдывают своего народа, а, напротив, жестоко его оскорбляют. И вовсе не так смотрит большинство
русских, не увлекающихся ретроспективными утопиями
новой национальной русской школы. Какого, в самом деле,
надо быть мнения о народе, который бы сперва лишился
по капризной фантазии одного из своих государей всех
плодов своей истории, затем, когда само провидение, казалось, позаботилось облегчить ему возврат к священным
преданиям предков, даровав ему последовательно четыре
царствования женщин — и каких женщин! о боже, настоящего отребья их пола! — и, что еще гораздо важнее, целое
столетие преторианских переворотов, продолжал бы бесстрастно перемалываться жерновами, между которыми он
очутился якобы помимо собственной воли! А ведь именно
таково суждение о своем народе этих истинно русских новой школы, столь ревнующих о славе России. По счастью,
для чести человеческого рода дело происходило вовсе не
так. Петр Великий приложил свою руку к такому перевороту, начало которого мы вскрываем на первых страницах
русской истории. Он преобразовал то, что существовало
лишь по имени, уничтожил он только то, что все равно неспособно было удержаться, создал он только то, что само
собой шло к своему созданию, совершил он только то, что
до него уже пытались совершить его предшественники. Таков, по нашему мнению, единственный разумный способ
понять его знаменитую реформу и тот прием, который она
встретила в народе. Но если вспомнить, что вся история
этого народа составляет сплошь один ряд последовательных отречений в пользу своих правителей, что он начал
свое историческое поприще отдачей себя во власть кучки
скандинавов-авантюристов, которых он сам и призвал, что
он вслед за этим отправился искать себе религию у чужих
народов; что он позже заимствовал у диких завоевателей
своей страны их самые постыдные обычаи и, наконец, что
152
«L’UNIVERS» 15 1854
он беспрестанно подвергался разным чужеземным влияниям, — если вспомнить все это, то великий акт подчинения,
который приобщил его к нашей цивилизации и ввел в круг
нашей политической системы, представится еще более
естественным, и тогда не останется более места удивлению, что исконные обладатели этой цивилизации и этой
политической системы так мало занимаются изучением социальной сущности русского народа.
Но настало время, когда незнакомство с Россией становится угрозой для нашей безопасности. Нам надо, в конце
концов, понять коренную причину, побуждающую эту
огромную империю выходить за пределы своих границ и
заставляющую ее болезненно напирать на остальной мир.
Мы слишком долго приписывали это честолюбивой политике, глубоко продуманной системе, а между тем — как это
мы увидим из дальнейшего — мы имеем тут дело с естественным последствием нескольких причин совсем иного
рода. Как бы то ни было, — есть ли это явление порядка политического, нравственного или географического, — мы
во всяком случае не можем более отказываться от его углубленного изучения и от попытки показать самой России —
если только это возможно, — что она приближается к гибели всякий раз, когда ставит себя в прямое противоречие со
старыми цивилизованными расами, могущество которых
покоится в тысячу раз на более продолжительном и настойчивом умственном труде, чем на их материальных силах, и
что именно этой их духовной работе Россия и обязана всем,
включительно до того чувства собственной национальности, которое она сейчас обращает против нас и которым
она с гордостью щеголяет. При этом не надо думать, что
разобраться в положении вещей так уж трудно. Прожив
среди русских несколько лет, легко убедиться, что просвещенный и беспристрастный иностранец при условиях, созданных выросшим из русской среды правительством, несмотря на скудость данных, предоставленных изысканиям,
на деле не только обладает большими средствами для оценки их общественного быта, нежели сами русские, но что он
в состоянии, без слишком большого самомнения, взять на
153
. .
себя задачу разъяснить и им те пути, на которых они очутились.
С первого взгляда обнаруживается в истории России два
элемента: элемент географический, нами уже отмеченный,
и элемент религиозный. К ним надо присоединить еще третий — закрепощение сельского населения. Мы по преимуществу займемся последним, потому что он, на наш взгляд,
является следствием двух первых и их вполне отображает.
Но теперь же отметим, что до преобразования Петра Великого русские не знали другого наставника, кроме церкви,
и, следовательно, одной ей до самой Петровской реформы
великий народ и обязан всем своим нравственным развитием, каково бы оно по существу ни было.
Всякий знает, что в России существует крепостное право, но далеко не всем знакома его настоящая социальная
природа, его значение и общественный вес в общественном укладе страны. Было бы большим заблуждением при
этом представлять себе, будто его воздействие ограничивается тем несчастным слоем населения, который подпадает
под его тягостное давление; на самом деле, чтобы от дать
себе ответ в его наиболее пагубных последствиях, следует
по преимуществу изучать влияние крепостного права на те
классы, которым оно на первый взгляд выгодно. Благодаря
своим ярко выраженным экзотическим верованиям, благодаря прирожденному темпераменту, мало заботящемуся о
внешних преходящих благах, наконец, благодаря огромным расстояниям, которые часто отделяют его от владельца, русский крепостной, приходится это признать, не так
уж жалок, как это могло бы представляться. Притом его теперешнее положение естественно вытекает из предшествующего. К рабству привело его не внешнее насилие, а логический ход вещей, вытекающий из его внутренней жизни,
из его религиозных убеждений, из всей его природы. Если
вам нужны доказательства, взгляните только на свободного человека в России — и вы не усмотрите никакой заметной разницы между ним и рабом. Я бы даже сказал, что в
преклоняющейся перед судьбой наружности последнего
есть нечто более устойчивое, более достойное, чем в колеблющихся, опасливых взглядах первого.
154
«L’UNIVERS» 15 1854
Дело в том, что по своему происхождению и по своим
отличительным чертам русское рабство представляет собой единственный пример в истории: в современном состоянии человеческого общества она не знает подобного.
Если бы в России рабство было таким же учреждением, каким оно было у народов Древнего мира или каково оно
сейчас в Северо-Американских Соединенных Штатах, оно
бы несло за собой только те последствия, которые естественно вытекают из этого отвратительного института:
бедствие для раба, испорченность для рабовладельца; последствия рабства в России неизмеримо шире. Мы уже отметили, что будучи рабом по всей силе этого понятия, русский крепостной вместе с тем не носит отпечатка рабства
на своей личности, он не выделяется из других классов общества ни по своим нравам, ни в общественном мнении,
ни по племенным отличиям; в доме своего господина он
разделяет повседневные занятия свободного человека в деревнях — он живет вперемежку с крестьянами свободных
общин; повсюду он смешивается со свободными подданными без всякого видимого знака отличия. И в этом-то
странном смешении самых противоположных черт человеческой природы и заключается, по нашему мнению, источник всеобщего развращения русского народа, вот поэтомуто все в России и носит на себе печать рабства — нравы,
стремления, образование и вплоть до самой свободы, —
поскольку о ней может идти речь в этой стране.
Не следует забывать, что по сравнению с Россией все в
Европе преисполнено духом свободы: государи, правительства и народы. Как же после этого ожидать, чтобы эта Европа прониклась искренним сочувствием к России? Ведь
здесь естественная борьба света с тьмой! А в переживаемое
нами время возбуждение народов против России возрастает еще и потому, что Россия, не довольствуясь тем, что она
как государство входит в состав европейской системы, посягает еще в этой семье цивилизованных народов на звание народа с высшей против других цивилизацией, ссылаясь на сохранение спокойствия во время пережитого недавно Европой потрясения. И заметьте, эти претензии
предъявляет уже не одно правительство, вся страна цели-
155
. .
ком. Вместо послушных и подчиненных учеников, какими
мы еще не так давно пребывали, мы вдруг стали учителями
тех, кого вчера еще признавали своими учителями. Вот в
чем весь восточный вопрос, сведенный к своему наиболее
простому выражению. Представился случай — и Европа
ухватилась за него, чтобы поставить нас на свое место; вот
и все.
Говоря о России, постоянно воображают, будто говорят
о таком государстве, как и другие; на самом деле это совсем не так. Россия — целый особый мир, покорный волей
произволению, фантазии одного человека, — именуется ли
он Петром или Иваном, не в том дело: во всех случаях одинаково это — олицетворение произвола. В противоположность всем законам человеческого общежития Россия шествует только в направлении своего собственного порабощения и порабощения всех соседних народов5. И поэтому
было бы полезно не только в интересах других народов, а и
в ее собственных интересах заставить ее перейти на новые
пути.
. .
ПИСЬМА
М. Я. Чаадаеву
С. Петербург. 14 генваря 1820.
Благодарю тебя, мой друг, за твое писание; я совсем не
ожидал от тебя письма и уверен был, что ты не будешь вовсе ко мне писать. Я страх как рад, что ты выходишь в отставку; Нейдхардт, с которым я пишу, позволит тебе дожидаться ее в Москве. Скажи мне ради Бога, чем ты болен?
Я уверен, что ты это себе вообразил и принимаешь скуку за
болезнь. Из твоего письма видно, что ты порядочного расположения духа, да и Щербатов мне сказал, что слышал от
Облеухова, что ты весел и, как тот некто, здоров, тучей и
делами не замучен. Коммерция Щербатова идет своим порядком и он располагает на будущее лето пустить корабль
в море. Храповицкий сей час выйдет в отставку; хвала тебе,
если твое красноречие его к тому побудило; это славнее
<1 сл. нрзб.> он заставлял только горы прохаживаться, а
глупый человек хуже всякой горы. Ты теперь в Москве, следовательно, более не сидишь на карячках. Я не понимаю,
чем ты будешь жить в этой великой столице, хотя и не на
карячках. Деньги я получил и всех удовольствовал.
М. Я. Чаадаеву
Петербург, 25 марта 1820.
Спешу сообщить тебе, что ты уволен в отставку, может
быть, ты это уже знаешь. Итак, ты свободен, весьма завидую твоей судьбе и воистину желаю только одного: воз-
157
. .
можно поскорее оказаться в том же положении. Если бы я
подал прошение об увольнении в настоящую минуту, то
это значило бы просить о милости; быть может, мне и оказали бы ее — но как решиться на просьбу, когда не имеешь
на то права? Возможно, однако, что я кончу этим. О моем
деле решительно ничего не слыхать.
Рассказать тебе что-нибудь о здешних новостях? Знай,
что здесь была дуэль, привлекшая всеобщее внимание; это
было чем-то вроде судебного поединка, по крайней мере
по отношению к числу присутствовавших зрителей; я был
в публике. Один из бойцов погиб, это был родной брат моего товарища Лачинова, Ланской. Он был убит наповал. Не
нахожу слов передать то впечатление, которое на меня произвела эта смерть: это был молодой человек, красавец,
единственный сын. Я не предполагал в себе такой чувствительности, но ты знаешь, что бывают смешные стороны
даже во всем том, что случается наиболее печального на
свете. Чтобы не отступить от этого правила, мой товарищ
Лачинов, брат покойного, вздумал убить себя и излил свое
отчаяние в красивом письме к Васильчикову, написанном
отменно красивым почерком, где он толкует о своем желании покинуть эту долину слез, погрузиться в вечность, и т. д.,
и т. д. Вся эта невыносимая галиматья и весь этот пафос
убедили-таки моего дурака, и он прибежал — вырвать роковой нож из его рук; в результате чего получилась весьма
забавная сцена из мелодрамы. А на деле этот повергнутый
в отчаяние брат узнал о дуэли, когда все уже было кончено,
что может тебе дать понятие о степени его нежности к несчастному брату.
Я замечаю, впрочем, что с этой болтовней я забываю
поговорить с тобой о делах, потому обращусь теперь к другому несчастному, к твоему Ischavenss. Ему причитается не
десять тысяч рублей, а только 600, которые он и немедленно получит, как только он побеспокоится прийти за ними
или поручит кому-нибудь получить их за него, послав этому последнему на сей предмет доверенность. Время, когда
эти деньги будут выдаваться, будет объявлено в газетах во
всеобщее сведение; говорят, что это будет через месяц или
два.
158
Еще большая новость — и эта последняя гремит по всему миру: революция в Испании закончилась, король принужден был подписать конституционный акт 1812 года. Целый народ восставший, революция, завершенная в три месяца, и при этом ни одной капли пролитой крови, никакого
разрушения, полное отсутствие насилий — одним словом
ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное дело, что
ты об этом скажешь? Происшедшее послужит отменным
доводом в пользу революций. Но во всем этом есть нечто,
ближе нас касающееся, — сказать ли? доверить ли сие этому
нескромному листку? Нет, я предпочитаю промолчать; ведь
уже теперь толкуют, что я демагог! дураки! они не знают,
что тот, кто презирает мир, не думает о его исправлении.
Еще новость, на этот раз последняя. В одном из городских садов нашли рысь, погибшую от холода. Это по твоей
специальности. Как это животное могло пробежать но улицам незамеченным? Как оно могло перелезть через стену?
Как оно не напало ни на кого, прежде чем умереть с голоду? Вот тебе пища на три дня.
Прощай, мой добрый друг, мой милый, дорогой брат.
Извиняюсь за свою болтливость, но не обещаю исправиться; я может быть и сейчас продолжал бы, если бы листок не
отказывался принимать мою болтовню. Итак, прощай. Сообщи, мне, пожалуйста, то, что получится из твоих разговоров с нежеланным <?> другом. Тебе, может быть,
было бы любопытно узнать, как себя чувствует Семеновский vas <?> после злой шутки, которую с ним сыграли
(Шварц), но об этом другой раз.
1821
А. М. Щербатовой
С.-Петербург, 2-го января 1821 года.
На этот раз, дорогая тетушка, пишу вам, чтобы сообщить положительным образом, что я подал в отставку. Рассчитываю через месяц иметь возможность написать вам,
159
. .
что получил ее. Моя просьба об отставке произвела сильное впечатление на некоторых лиц. Сначала не хотели верить, что я серьезно домогаюсь этого, затем пришлось поверить, но до сих пор не могут понять, как я мог решиться
на это в тот момент, когда я должен был получить то, чего,
казалось, я желал, чего так желает весь свет, и что получить
молодому человеку в моем чине считается в высшей степени лестным. И сейчас еще есть люди, которые думают, что
во время моего путешествия в Троппау я обеспечил себе
эту милость и что я подал в отставку лишь для того, чтобы
набить себе цену. Через несколько недель они убедятся в
своем заблуждении. Дело в том, что я действительно должен был получить флигель-адъютанта по возвращении Императора, по крайней мере по словам Васильчикова. Я нашел более забавным презреть эту милость, чем получить
ее. Меня забавляло выказывать мое презрение людям, которые всех презирают. Как видите, все это очень просто.
В сущности я должен вам признаться, что я в восторге от
того, что уклонился от их благодеяний, ибо надо вам сказать, что нет на свете ничего более глупо высокомерного,
чем этот Васильчиков, и то, что я сделал, является настоящей шуткой, которую я с ним сыграл. Вы знаете, что во мне
слишком много истинного честолюбия, чтобы тянуться за
милостью и тем нелепым уважением, которое она доставляет. Если я и желал когда-либо чего-либо подобного, то
лишь как желают красивой мебели или элегантного экипажа — одним словом, игрушки; ну что ж, одна игрушка стоит
другой. Я предпочитаю позабавиться лицезрением досады
высокомерной глупости.
Самое большее через два месяца я увижусь с вами. Брат
и я обоснуемся на некоторое время в Москве, я до тех пор,
пока не представится возможность удалиться в Швейцарию, где я думаю обосноваться навсегда, а брат до переезда
на житье в свое имение. Вы вероятно последуете за ним
туда? Чего вам лучше? Будете жить спокойно и в полной
независимости. Я буду навещать вас каждые три года, каждые два года, может быть ежегодно, но моей страной будет
Швейцария <...> Мне невозможно оставаться в России по
многим основаниям <...>
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]