Философические письма, адресованные даме

мало-помалу вновь обретать отцовское достояние. От на­родов севера мы унаследовали лишь одни привычки и тра­диции; разум же питается только знанием: самые застаре­лые обычаи теряются, пустившие наиболее глубокие корни традиции стираются, если те и другие не связаны со знани­ем. Между тем все наши идеи, за исключением идей рели­гиозных, идут, конечно, от греков и римлян. Таким обра­зом, поэзия Гомера, после того как она в старину на западе отвела в другое русло течение мыслей, привязывающих людей к великим дням творения, совершила то же и в Но­вое время; переносясь к нам с наукой, философией и лите­ратурой древних, она так успешно отождествила нас с ним, что мы еще и сейчас на самом деле все еще колеблемся между миром лжи и миром истины. Хотя в наши дни Гоме­ром занимаются очень мало и хотя, наверное, его совсем не читают, его боги и его герои, тем не менее, все еще оспа­ривают почву у христианской идеи. И действительно, есть какая-то поразительная прелесть в этой поэзии, всецело земной, чисто материальной, необычайно снисходитель­ной к порочности нашей природы: она ослабляет напряже­ние ума, держит его безрассудно прикованным к своим призракам и самообольщениям, убаюкивает и усыпляет его своими мощными иллюзиями. И пока глубокое нрав­ственное чувство, порожденное ясным представлением всей древности и совершенным погружением ума в хри­стианскую истину, не наполнит наши сердца отвращением к этим векам обмана и безумия, которые нами еще владе­ют, к этим настоящим сатурналиям в жизни человеческого рода; пока некое сознательное раскаяние не заставит нас краснеть за бессмысленное поклонение, которое мы слиш­ком долго расточали перед этим отвратительным величи­ем, этими ужасными добродетелями, этой нечистой красо­той, до тех пор старые вредные впечатления не перестанут составлять наиболее жизненный и деятельный элемент на­шего разума. Лично я думаю, что для совершенного воз­рождения, в согласии с разумом откровения, нам не хвата­ет еще какого-то огромного испытания, какого-то грозного искупления, вполне прочувствованного всем христиан­ским миром в целом и всеми испытанного как великая фи-

щества так возросли, его действие на остальную часть че­ловеческого рода так расширилось, что вскоре мы будем увлечены всемирным вихрем, и телом и духом, это несо­мненно: нам никак не удастся долго еще пробыть в нашем одиночестве. Сделаем же, что в наших силах, для расчист­ки путей нашим внукам. Не в нашей власти оставить им то, чего у нас не было: верований, разума, созданного време­нем, определенно обрисованной личности, убеждений, развитых ходом продолжительной духовной жизни, ожив­ленной, деятельной, богатой результатами; оставим им, по крайней мере, несколько идей, которые, хотя бы мы и не сами их нашли, переходя из одного поколения в другое, тем не менее, они получат нечто, свойственное традиции, и тем самым приобретут некоторую силу, несколько боль­шую способность приносить плод, чем это дано нашим соб­ственным мыслям. Этим мы оказали бы услугу потомству и не прошли бы без всякой пользы свой земной путь.

один и тот же день появляющееся на свет и умирающее, связанное с совокупностью всего одним только законом рождения и тления. Да, надо обнаружить то, чем действи­тельно жив человеческий род, надо показать всем таин­ственную действительность, которая скрывается в глубине духовной природы и которую пока еще усматривают толь­ко при некотором особом озарении. Лишь бы не быть слиш­ком исключительным, мечтательным или схематичным, а главное — лишь бы говорить с веком языком века, а не устарелым языком догмата, ставшим непонятным, и тогда, без всякого сомнения, успех обеспечен, — именно в наше время, когда и разум, и наука, и даже искусство страстно рвутся навстречу новому нравственному перевороту, как это было и в великую эпоху Спасителя <мира>.

рушимостью и длительным признанием святости. Но вме­сте с тем, кодифицируя дух, слово лишает его подвижности, оно гнетет его, втесняя его в узкие рамки Писания, и всяче­ски его сковывает. Ничто так не задерживает религиозную мысль в ее высоком порыве, в ее беспредельном шествии вперед, как книга; ничто так не затрудняет вполне прочно­го утверждения религиозной мысли в человеческой душе. В религиозной жизни все теперь основано на букве, и под­линный голос воплощенного разума пребывает немым. С амвона истины раздаются только лишенные силы и авто­ритета слова. Проповедь стала лишь случайным явлением в строительстве добра. А между тем — надо же наконец прямо признать это — проповедь, переданная нам в Писа­нии, была, само собою разумеется, обращена к одним при­сутствовавшим слушателям. Она не может быть одинаково понятна для людей всех времен и всех стран. По необходи­мости она должна была принять известную местную и со­временную ей окраску, а это замыкает ее в такие пределы, вырваться из которых она может лишь с помощью толко­вания, более или менее произвольного и вполне человече­ского. Так может ли это древнее слово всегда вещать миру с той же силой, как в то время, когда оно было подлинной речью своего века, действительной силой данного момен­та! Не должен ли раздаться в мире новый голос, связанный с ходом истории, такой, чтобы его призывы не были нико­му чужды, чтобы они одинаково гремели во всех концах земли и чтобы отзвуки и в нынешнем веке наперебой его схватывали и разносили его из края в край Вселенной!