Философические письма, адресованные даме

лет, а накануне и в день смерти он, в половину тела согнув­шийся, был похож на девяностолетнего старца. За два или полтора часа до смерти агонизирующий старец, пульс ко­торого перестал уже биться, перешел с неимоверным тру­дом из одной комнаты в другую. Здесь усадили его на ди­ван, а ноги положили на стул. Незадолго перед тем прие­хавший врач вышел, объявив, что жизнь оканчивается. Во­шел хозяин дома, в котором жил Чаадаев. Этот хозяин был человек безразличный, не могший и не желавший отдавать себе отчета в торжественной необычайности зрелища, ко­торого ему приходилось быть свидетелем. Чаадаев сказал ему несколько несвязных слов про его дело, потом заметил, что ему самому «становится легче», что «он должен одеться и выйти, чтобы дать прислуге свободу убираться к празд­нику» (неизвестно, что хотел сказать покойник, — желал ли он уехать со двора или только перебраться в другую комнату), повел губами (движение, всегда ему бывшее обыкновенным), перевел взгляд с одной стороны на дру­гую — и остановился. Присутствующий умолк, уважая мол­чание больного. Через несколько времени он взглянул на него и увидел остановившийся взгляд мертвеца. Прикос­нулся к руке: рука была холодная.

сти могут быть названы всенародными. Во вторник Свет­лой недели вышел номер, заключавший в себе объявление. В нем значилось, что «скончался такой-то, один из москов- ских старожилов, известный во всех кружках столицы». То есть в двух словах заключались две неразъяснимые непо­нятности, две непроницаемые тайны, совершенно недо­ступные всякому, кто не имел к ним ключа. Разве предпо­лагалось, что все общество по тайному молчаливому согла­сию имеет этот ключ, обладает скрытым лозунгом, по ко­торому узнает побудительные причины издателя? В самом деле, если умерший стоил объявления по необыкновенной продолжительности жизни, то по самому простому умоза­ключению следовало написать, сколько ему было лет; если по своей известности, то не мешало коротко означить, в чем именно состояла эта известность. Был ли он поэт, ху­дожник, философ, врач, ремесленник, купец, солдат, фа­брикант или что другое? Объявление подняли на смех — говорили — «connu comme le loup blanc» [известен как белый волк — фр.], да и все тут. Наконец, упоминовение о «круж­ках столицы» поставило всякого в тупик. Если он был зна­ком и проводил жизнь в различных семейных кружках, ко­торых бесчисленное множество в народонаселении целой Москвы, точно так же, как и в народонаселении других сто­лиц, то, повторяю, никак не стоило этого печатать в газе­тах. Таких людей огромное количество умирает каждый день в целом свете, и, опричь знакомых, никого о том не уведомляют, и то не всегда письменно; если же под совер­шенно неогражданственным в России словом «кружки» из­датель разумел что-нибудь особенное, то ему необходимо