Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философические письма, адресованные даме
.pdf
своими родным и двоюродным братьями (Михаилом Яковлевичем Чаадаевым и князем Иваном Щербатовым). Из
его рассказов я не сохранил никаких особенных воспоминаний об его университетской жизни. Он вспоминал об
ней довольно редко, не без удовольствия, но и не особенно
охотно. В это время образовались некоторые связи; из них
были такие, которые пережили десятки годов, забытые, но
не прерванные, при случае всегда готовые к возобновлению; другие, выдержавшие страшный искус удаления, разлуки, ссылки, изгнания и каторги; была, наконец, одна,
ознаменованная и славой, и страданием. Так, приятельские отношения с Иваном Михайловичем Снегиревым,
столь мало понятные между людьми, друг другу вполне
противоположными, пережили почти полустолетие: на похоронах Чаадаева Снегирев с глубоким чувством сказывал
мне, что он самый старый из всех знакомых, провожавших
покойника в вечное жилище; так, несокрушимая дружба
умирающего Якушкина, после тридцатилетних нескончаемых зол, была, к умершему уже, так же жива, так же любопытна, так же баловлива, так же снисходительна, так же
разговорчива, как в лучшие дни молодости, так, приязнь и
самая тесная короткость с Грибоедовым, через четверть
века после бедственной его смерти, выросла до степени
исторического предания
1
. Впрочем, про отношения его к
Грибоедову я слыхал очень мало. Ранняя его кончина,
предшествуемая продолжительной разлукой, была, вероятно, причиною того, что и я мало расспрашивал про их взаимные отношения, и Чаадаев мало про них пересказывал.
Я запомнил только несколько смешных случаев
1
Мать Грибоедова, жившая очень долго, и его сестра чтили
воспоминание этой короткости до конца, а его супруга, как известно, никогда надолго в Москве не бывавшая и при жизни
мужа Чаадаева никогда не знавшая, по приезде с Кавказа поспешила его навестить в память связи с мужем. Это случилось около тридцати лет после смерти Грибоедова.
2
Эти случаи, собственно, состоят из театральной закулисной жизни поэта, из его знакомств с тогдашними актрисами, из
образа существования, очень не нравившегося его семейству,
2
, проис-
381
. .
шедших в Петербурге перед самым отправлением Грибоедова в Персию, да холодное отношение, довольно долго существовавшее между Чаадаевым и Алексеем Петровичем
Ермоловым будто бы по случаю несогласия насчет личности прославленного автора знаменитой комедии. Чаадаев
пересказывал, будто Ермолов во дни своего величия, во дни
командования на Кавказе и сношений с персидским правительством, был почему-то Грибоедовым недоволен, а потом
позволил себе, уже после его умерщвления, клеветать на
его нравственный характер. Будто бы в Москве, в разговоре, в довольно многолюдном обществе, он сказал, что «Грибоедов был человек черный», и тут же был Чаадаевым остановлен словами: «Кто же этому поверит, Алексей Петрович?» Если это правда, то всякий, кто помнит личность Ермолова, конечно, ни на минуту не усомнится, что такого
противоречия Ермолов Чаадаеву никогда не простил. Сверх
того я знаю, что, несмотря на их постоянно дружеские и ясные отношения в свете, Ермолов Чаадаева недолюбливал.
Несколько лет тому назад через очень близкого Ермолову
человека я предлагал ему портрет Чаадаева, и это предложение он отклонил довольно неучтивым образом. Мне последовал ответ, что по случаю болезни Алексея Петровича,
тогда совсем здорового, ему про то не могли сказать. Впрочем, необходимо добавить, что, кроме разномыслия в суждениях о Грибоедове, не жаловать Чаадаева Ермолов мог
иметь очень много других причин.
По окончании университетских занятий пришло время
определяться на службу, т. е. ехать в Петербург, потому что
тогда, как, впрочем, и теперь, все себе воображали, что
опричь Петербурга служить нигде нельзя. Про это отправ-
от которого оно его всячески желало отвлечь и, наконец, отвлекло, из отношений его к комику князю Шаховскому и примечательного в себе ничего не имеют. Гораздо пикантнее, что
Грибоедов, уже назначенный в Персию, перед тем как идти к
министру иностранных дел, забежал к Чаадаеву в усах и на его
вопрос, не сошел ли он с ума, собираясь к графу Нессельроде в
таком виде, отвечал: «Что же тут удивительного? В Персии все
носят усы». — «Ну, так ты в Персии их и отпустишь, а теперь
сбрей: дипломаты в усах не ходят».
382
ление я ничего особенного не знаю, кроме того, что переезд пожилой тетки и молодых племянников совершился в
трех кибитках. В Твери молодые люди виделись со своим
знаменитым наставником, философом Булем. Вероятно,
мало склонный к военному званию, в то время, однако же,
столько обольстительному, он им советовал воротиться в
Москву и избрать более мирное поприще. «Не ходите, господа, в военную службу, — говорил он, — вы не знаете,
как она трудна». Судьба судила иначе: приехавши в Петербург, оба юноши были записаны лейб-гвардии в Семеновский полк. Это случилось за несколько месяцев до громад-
1
ных событий двенадцатого года
.
* * *
Три похода, сделанные Чаадаевым в военную эпоху последних войн с Наполеоном, в военном отношении не
представляют собой ничего для него примечательного.
В конце двенадцатого года он был болен какой-то страшной горячкой, где-то в польском местечке, на квартире у
какого-то жида, однако же поспел вовремя к открытию военных действий в тринадцатом году. Под Кульмом в числе
2
прочих получил железный крест
. В четырнадцатом, в самом Париже, по каким-то неудовольствиям, перешел из
Семеновского полка в Ахтырский гусарский, странствования которого и разделял (Краков, Киев и другие местности
австрийских и русских пределов) до окончательного своего перевода в лейб-гусарский полк и до назначения адъютантом к командиру гвардейского корпуса Иллариону Ва-
1
В Бородинский бой оба Чаадаева были подпрапорщиками
и в этот день произведены стараниями Закревского (впоследствии графа, министра внутренних дел и московского генералгубернатора), сделавшего в их пользу несправедливость и посадившего их товарищам на голову в память их какого-то родства
с графом Каменским.
2
Кроме железного креста он имел еще два других, прусский
«pour le mérite» [за заслуги. — Фр.] и, кажется, какую-то Анну на
сабле, но этих двух никогда не надевал. Все медали того времени, разумеется, он также имел.
383
. .
сильевичу Васильчикову (впоследствии графу, князю, председателю государственного совета). Здесь его служба и
прекратилась, увидим, при каких обстоятельствах, и никогда уже более не возобновлялась.
* * *
С выступлением русских войск за границу, с пребывани-
ем их во время перемирия и войны в тринадцатом году в
1
Германии
и особенно со днем вступления союзников в Париж для меня совпадает появление перед глазами Чаадаева
той мысли, которою обозначалось и осенилось все его существование. Смутно мелькавшая перед ним в дни первого
юношества, она могла, сколько я понимаю, принять плоть и
кровь, осязательные, наглядные формы только при собственноличном сравнении русского общества с тем другим
обществом, которое в так называемой Европе создалось вековым трудом церкви, замка и школы, т. е. не прерывающейся в продолжение столетий, совокупной дружной работой религиозных верований, вещественного могущества и
знания. Сверх того, необходимо, мне кажется, добавить, что
такого рода сравнение, несмотря на самоличность и ни на
какую силу индивидуального мышления, не могло бы дать
плода и окончательных выводов, если бы совершенно было
отдельно, частно, изолированно, не окруженное, так сказать, средой самого отечества, не сопутствуемое всеми обаяниями и впечатлениями неудалившейся родины — словом,
2
не сопровождаемое самой путешествующей Россией
1
Кажется, во все время перемирия Семеновский полк был
расположен в Силезии, в деревне Lang Bilau. Стоянке в этой деревне я приписываю для Чаадаева чрезвычайную важность. Тут
впервые охватило его влияние европейской жизни в одной из
самых прелестных и самых обольстительных из ее форм. Об деревне Lang Bilau Чаадаев до конца жизни не поминал иначе как
с восхищением, очень понятным всякому, кто знает различие
между русской деревней и деревней Силезии или Венгрии.
2
«Une armée hors des frontières, c’est l’état qui voyage» [Армия
в походе, это — путешествующее государство. — Фр.] — сказал,
помнится, старый Наполеон.
.
384
Пребывание в Париже имело в ту минуту, для иностранца вообще и для русского в особенности, смысл, которого
ни прежде, ни после получить оно никогда не могло. Всякому известно, что тогда победа и завоевание успели соединить в нем на время чудеса искусств и науки почти целой
Европы и что столько же изумительным, сколько и непрочным усилиям победителя полувселенной удалось, хотя на
мгновение, возвести до некоторой степени свою столицу
до значения столицы образованного человечества.
Если бы я хоть сколько-нибудь чтил исторические сближения этого рода, то указал бы, быть может, на первое путешествие в просвещенную Европу венчанного странникавластелина, отправлявшегося туда во всеоружии беспредельного могущества и неукротимого гнева добывать новый гражданский строй и новую государственную жизнь
для своего народа, а потом, как на явление этому странствованию аналогическое и соответственное, на тот чудесный, вечно памятный, почти баснословный поход, в который сама страна как бы подъяла паломничество в чуждые
земли, из которого лучшие дети русского отечества вынесли за собою в ранцах столько новых мыслей и столько несбывшихся мечтаний и в котором, по моему мнению, впервые засверкал перед жадными познания очами Чаадаева
новый, небывалый взгляд на протекшую жизнь России...
Затем я предоставил бы каждому обсудить, насколько плодотворнее, насколько богаче последствиями, насколько
глубже и обширнее смыслом и значением было правильное, обдуманное, державное шествие странствующего царства сравнительно с прихотливым, безотчетным, изолированным, индивидуальным скитанием деспотического произвола.
* * *
Я дошел теперь до времени самого счастливого, самого
удачного и последнего пребывания Чаадаева в Петербурге.
После упомянутых мною странствований с Ахтырским
полком за границей и по юго-западным местностям Российской империи, где он имел случай довольно коротко
385
. .
узнать не совсем еще исчезнувшую тогда жизнь польских
магнатов, перейдя в лейб-гусары, он поселился сначала в
Царском Селе, где, кажется, с незапамятных времен расположен лейб-гусарский полк, а назначенный адъютантом к
Васильчикову — в самом Петербурге. Это случилось около
1817 и продолжалось до 1821 года. Его положение служебное и общественное было во всех отношениях великолепное и многообещающее. Молодость заканчивалась, и можно утвердительно сказать, что никогда и никому на своем
прощальном закате она приветливее не улыбалась.
Храбрый, обстрелянный офицер, испытанный в трех исполинских походах, безукоризненно благородный, честный
и любезный в частных отношениях, он не имел причины не
пользоваться глубокими, безусловными уважением и при-
1
вязанностью товарищей и начальства
, обладая преимуществами прекрасной наружности, кроме чего другого, сделался еще известен по гвардейскому корпусу прозванием
«le beau Tchaadaef» [красавчик Чаадаев — фр.], данным
его сослуживцами; чрезвычайно способный играть видную
роль в обществе, созданный для великосветской жизни, он
очень скоро вступил в связи и знакомства, которых, я думаю, в его годы и в его чинах ни после, ни прежде никто не
имел, и овладел таким значением, которому равного, при
2
одинаковых условиях, никто не запомнит
1
Это уважение было так велико, что без малейшего затруднения и без всякого нарекания он мог отказаться от дуэли, за
какие-то пустяки ему предложенной довольно знатным лицом,
приводя причиною отказа правила религии и человеколюбия и
простое нежелание; все это, подтверждаемое следующим размышлением в виде афоризма: «Si pendant trois ans de guerre je
n’ai pas pu établir ma réputation d’homme comme il faut, un duel,
certainement, ne l’établira pas» [Если в течение трех лет войны я
не смог создать себе репутацию порядочного человека, то, очевидно, дуэль не даст ее. — Фр.].
2
Не говоря уже про его близкие отношения с людьми, занимавшими высшие государственные должности или почемунибудь пользовавшимися какими-нибудь исключительными
беспримерными преимуществами, с князем Кочубеем и Карамзиным, например, высокое положение которых, одного как ми-
; замечательно
386
образованный, начитанный, ученый, чрезвычайно находчивый в разговоре и гениально-умный, он вошел в круг
ученых, литераторов и художников и, сам ничего не сделавши, только на основании ума, любезности и, думаю я,
необычайной меткости, верности и неожиданности критической сметки, успел завоевать место в «задорном цехе».
Не было в России сильного аккредитованного лица, которое бы за честь себе не почло в то время способствовать его
служебным успехам, и не было, вероятно, столько высокого предела, куда с некоторой основательной и благоразумной надеждой не могло бы возносить взглядов его честолюбие. Наконец, он был замечен лично самим государем, и
носились слухи, что император прочит его к самому себе в
адъютанты при первом удобном случае. Государь, почасту
встречаясь с Чаадаевым, ронял ему иногда несколько при-
нистра, другого как прославленного писателя и историка, обоих
как личных искренних друзей государя, принадлежит истории,
даже люди, вообще известные дикостью и звероподобием нравов, брутальностью обхождения, смирялись и делались кроткими, приходя в сношения с Чаадаевым. В Петербурге находился в
то время многим памятный, довольно сильный и влиятельный
по самому себе и по значительным связям тайный советник,
статс-секретарь и президент Академии художеств. Я не занимаюсь оценкой его личности и приводимым здесь случаем не желаю бросать на нее никакой тени. Однако же положительно про
него все знали, что он ни с кем вообще не обходился иначе, как
непомерно грубо и дурно, и что от него, кого он только может
обругать или кому нагрубиянить, никто без ругательства или
по крайней мере без грубостей не уходит. В число подобных
жертв, как мне сказывали, включались и все, без исключения,
его домашние. Раз в какое-то утро, да еще и не по очень важному делу, Васильчиков прислал к нему своего адъютанта Чаадаева. Вот рассказ об этом свидании достоверного свидетеля:
«Таких адъютантиков и офицериков к нам всякий день езжало без числа, и всем им прием был весьма неласковый, а почасту и брань. Представьте же себе мое удивление: входит Чаадаев. Статс-секретарь, правда, его не посадил, но зато сам встал и
разговаривал с ним стоя, сколько тому было нужно, как с себе
подобным, а прощаясь, подал руку и проводил до дверей кабинета: я остолбенел».
387
. .
ветливых слов и всегда ту милостивую, кроткую, благодушную, знаменитую по всей Европе улыбку, оставшуюся неразлучною с воспоминанием о Благословенном. По своему
же положению при командире гвардейского корпуса с великими князьями он был давно знаком, и с двумя из них,
Константином
1
и Михаилом, сохранил отношения и после
службы до своих московских прегрешений, на довольно
продолжительное время от него отдаливших большую
часть знакомств с официальным характером
1
Великого князя Константина Павловича он почему-то считал своим благодетелем и чрезвычайно чтил его память до конца жизни. Про это я буду говорить еще.
2
Меньше всех он был знаком с великим князем Николаем
Павловичем. Однако же многие помнили, что и он оказывал
Чаадаеву особенное расположение, на которое, как известно, и
будучи еще великим князем, Николай Павлович быть особенно
тароватым никогда не любил. Чаадаев пересказывал, что раз в
манеже великий князь Николай застал его обучающим лошадь
для фронта и сейчас же милостиво спросил: зачем учить лошадь,
а не не водить в собственный его манеж в Аничковом дворце? На полученный же ответ, что в манеже, принадлежащем члену царского семейства, гораздо стеснительнее, что, например, надобно быть непременно в форме, великий князь будто бы весело
возразил: «Quelle idée, mon cher, entre nous, allons donc, vous,
viendrez, comme vous voudrez, vous viendrez, en bonnet de police!»
[Что за мысль между нами, мой дорогой! Приходите хоть в полицейской фуражке! — Фр.]. В последние же годы царствования
Николая I, а следовательно, и в последние годы жизни Чаадаева, по миновании и по забытии вещей, могших возбуждать на
него гнев или неудовольствие государя, на бале у московского
генерал-губернатора император будто бы, вошедши в залу, первого для себя короткого человека встретил графа Павла Дмитриевича Киселева, с которым в то время находился Чаадаев.
Государь остановился с Киселевым и начал с ним продолжительную беседу, перед чем, однако же, предварительно с Чаадаевым
поздоровался со словами «Здравствуй, Чаадаев» и легким наклонением головы. Чаадаев в это время, разумеется, отступил
шага на два назад, а государь, продолжая разговор с Киселевым,
будто как бы в доказательство того, что говорил, несколько раз
указывал на него рукой, произнося: «Да вот, спроси хоть у Ча-
2
.
388
Достоверный, неопровержимый свидетель в этом случае, везде и во всем более строгий, нежели пристрастный,
судья Чаадаева — женщина, которой нет причины не назвать. Катерина Николаевна Орлова, дочь прославленного
Раевского и жена того любимого адъютанта Александра I,
которому 19 марта 1814 года довелось заключить одну из
самых громких на свете капитуляций и, конечно, самую
славную во всей русской военной истории, условие о сдаче
Парижа, — знавшая как свои пять пальцев все тогдашние
положения петербургского общества, сказывала мне, что в
эти года Чаадаев со своими репутацией, успехами, знакомствами, умом, красотою, модной обстановкой, библиоте-
1
кой
, значащим участием в масонских ложах был неоспоримо, положительно и без всякого сравнения самым видным, самым заметным и самым блистательным из всех молодых людей в Петербурге.
* * *
В этот период жизни Чаадаева, который я теперь обрабатываю, особенному рассмотрению подлежат два главных
случая, резко от всего другого отделенные и резко очерченные: знакомство и приязнь с Пушкиным, вероятно, самая
сильная, глубокая и дорогая дружеская связь, которую
когда-либо и с кем-либо имел наиболее великий, наиболее
прославленный и наиболее гениальный из всех русских писателей, и семеновская история, в которой косвенное уча-
адаева». Этот случай пересказывал мне сам Чаадаев, а я ему даю
веру не иначе как с большою осмотрительностью и не совсем
охотно, принимая в соображение как личный характер горделивого императора, тогда стоявшего на апогее своего величия —
это было незадолго до Крымской войны, — так и то очень немаловажное обстоятельство, что в это время со дня их последнего
свидания прошло немного побольше двадцати пяти годов.
1
Эта библиотека, в которой, говорят, есть некоторые библиографические редкости, перед его отправлением в заграничное путешествие, до которого скоро дойдем, была продана князю Шаховскому и ныне находится в имении его сына в Серпуховском уезде.
389
. .
стие, Чаадаевым принятое, влияло на него неисчислимыми
последствиями, навсегда закрыло ему служебное поприще,
всецелостно изменило и перевернуло весь смысл его существования, все условия его жизни и дало им совершенно
иное, неведомое направление.
И то и другое обстоятельство, по моему мнению, вследствие многих причин, исчисление которых я нахожу вконец бесполезным и в рамы моей задачи вовсе не входящим,
до сей поры видели в свете превратном и отчасти искаженном, руководствуясь побуждениями, с желанием отыскать
правду ничего общего не имевшими. И то и другое изображали на основании своих личных взглядов, потребностей,
пристрастий и предубеждений в ту или другую сторону,
иногда на основании духа партий и их привязанностей или
ненавистей. Второе же обстоятельство, его участие в «семеновской истории», запутано сверх того вымыслами и
клеветами, имевшими в виду то оправдание, то обвинение
различных лиц, смотря по настоянию нужды каждого, так
что познание истинного положения дела не может быть добыто иначе как по критическом соображении различных
противоречащих слухов и обстоятельств. Я постараюсь и
то и другое уяснить и изложить в том виде, в каком, по моему крайнему разумению, они были.
* * *
Во время пребывания Чаадаева с лейб-гусарским полком в Царском Селе между офицерами полка и воспитанниками недавно открытого Царскосельского лицея образовались непрестанные, ежедневные и очень веселые сношения.
То было, как известно, золотое время лицея, взлелеянного
высокой царственной заботой и во главе имевшего Энгельгардта, человека, и по сю пору еще не оцененного в летописях русской педагогии. Воспитанники поминутно пропадали в сеннолиственных садах державного жилища, промежду его живыми зеркальными водами, в тех тенистых вековых аллеях, по счастливому выражению про другую местность современного поэта-историка
1
Ламартин. «История жирондистов».
1
, «далеких и обшир-
390
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]