Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философические письма, адресованные даме
.pdf
ской необходимости, внезапно увидел себя замкнутым в
очарованном, безвыходном, заколдованном круге, в состоянии высокотрагическом и роковом...
Таким образом, сами собою падают предположения о
тайных инструкциях и секретных предписаниях. Да и к
чему они были, когда и без них все простым, естественным
течением должно было совершиться? Разве порядочные
люди другим порядочным людям дают подобные инструкции? Разве не избегают они их пуще всего на свете? Разве
благоразумные и дело понимающие люди не знают, что,
выдав и получив их раз, они после во всю остальную жизнь
не могут, не краснея, смотреть друг на друга и на вечные
времена остаются друг с другом связанными узами беспощадной, неразрывающейся совокупности поступка, злодейства или преступления, которая часто их и переживает?
Разве на свете не бывает красноречивых и многоговорящих умолчаний? Разве с тех пор, как есть на земле политические и административные соображения, как существуют
начальники и подчиненные, первые не приказывают меньше, нежели чего бы хотелось, вторые не исполняют больше, нежели что предписано? Разве предписывают измену?
Разве повелевают убийство? Разве король Англии прямо
изрекал знаменитое умерщвление
1
, в котором, однако же,
был столько виновен, за которое понес такое страшное наказание перед лицом современников, такую ужасающую
ответственность перед судом потомства? Разве, наконец,
не спокон века известно, что единственное средство к избежанию подобных нареканий состоит в одном только непринятии на себя тех скользких, соблазнительных исполнений, где бывают шаги невольные, неизбежные и неумолимые?
Почти достоверно, что серьезная сущность и самая занимательная, любопытная часть разговора, который Чаадаев имел с государем, навсегда останутся неизвестными,
и это неоспоримо доказывает, что в нем было что-то такое,
чего пересказывать Чаадаев вовсе не имел охоты. Из моего
повествования видели, что про это свидание мне известна
1
Фомы Бекета.
411
. .
только самая пустая, самая мелочная его сторона, так сказать, его наружная обстановка. Не без причины же хранил
столько продолжительное, долговременное и упорное молчание передо мной об одном из самых интересных и самых
значительных случаев из своей жизни Чаадаев, в продолжение двадцати годов ничего от меня не скрывавший, всегда находивший необходимую потребность мне доверять
крохотные подробности ежедневного времяпровождения
точно так же, как и самые важные и сокровенные свои тайны. Не без причины же никогда не мог я от него узнать
ясно, обстоятельно и отчетливо настоящего повода его от-
1
ставки
. Да и по какому случаю, зачем и для чего его разговор с государем продолжался так долго? Очевидно, что этого бы случиться не могло, если бы он не заключал в себе
каких-нибудь особенных сообщений. Что такое мог так
длинно говорить гвардейский ротмистр со всероссийским
императором? И с каким императором? С тем, пред чьим
счастьем померкла звезда одного из самых великих людей
всех времен и всех народов, с тем, который поднялся на самую высокую из вершин человеческого величия, дальше
которой ничего уже нет и на которую ни после, ни прежде
его властелин России никогда не возносился.
Мнение порицателей Чаадаева о безрассудстве его поведения в данном случае вполне верно и не допускает никакого противоречия. Его нетерпение изменяло его честолюбию
и в бесчисленный раз доказывало старую истину, ненужность, а часто и вред всего не совсем честного и даже просто
двусмысленного. Флигель-адъютантство ни в коем случае
не могло бы его миновать при той степени заметности, на
которой находилась его особа, и при несомненном, кажется,
к тому желании самого государя. Мало того, поездкой в
Троппау видоизменялась его репутация. Гордый, свободный,
независимый, и в глазах начальства, и в глазах товарище-
1
Один раз я, как-то совершенно для него неожиданно, спросил у Чаадаева, для чего он вышел в отставку, после слов государя «теперь мы станем служить вместе»? Он отвечал очень скоро
и резко, с заметным неудовольствием: «Стало быть, мне так
надо было».
412
ства ничем не запятнанный, лицо, с которым и начальству,
и товариществу следует обходиться крайне осторожно и
крайне осмотрительно, он терял свое очарование. На нем
ложилась укоризна. В глазах того и другого с него срывалась
его нравственная неприкосновенность: он превращался в
обыкновенное орудие вышепоставленных, лишившееся собственного голоса и самостоятельного мнения, в такое, с которым особенно церемониться нечего, которому можно давать и которое на себя принимает какие угодно поручения.
Раз ставши на таком роковом склоне, ему больше ничего
не оставалось делать, как очертя голову и закрывши глаза
по нему катиться, хотя бы до самых плачевных падений,
хотя бы до состояния на жалованье у сильного и аккредитованного соглядатая, хотя бы до доносов о государственных
преступлениях, хотя бы до шпионства и высматриванья, —
или великим пожертвованием, геройским усилием и таковым же средством опять отвоевать прежнее положение.
Людей, вовремя умеющих поправлять ошибку, не исправляющих глупости дурачеством, а проступка преступлением, без различия, в какой бы высокой или низкой сфере
ни вращалась их деятельность, я, не затрудняясь, считаю
гениальными и великими.
Чаадаев гениальным взором осмелился окинуть и измерить свое положение и разом увидел и постигнул весь его
ужас. Пренебрегая всякого рода соображениями, невзирая
1
на неудовольствие государя
1
Государь был крайне удивлен и крайне недоволен его отставкой. Он даже присылал от себя очень значительное лицо
спросить, «для чего он выходит, и даже если чем недоволен или
в чем имеет нужду, так чтобы сказал; коли, например, нужны
ему деньги», то государь приказал ему передать, «что он сам
лично готов ими снабдить». Когда же Чаадаев отвечал, что «кроме отставки, ничего не желает и ни в чем не нуждается», государь не дал ему мундира и чина полковника, при увольнении
ему следовавших. Не помню что-то, тосковал ли Чаадаев об
мундире, но об чине имел довольно смешную слабость горевать
до конца жизни, утверждая, что очень хорошо быть полковником, потому, дескать, что «полковник — un grade fort sonore»
[очень звонкий чин — фр.].
без какой бы то ни было забо-
413
. .
ты о будущности, он решился пожертвовать обольщениями столько обещавшей его честолюбию служебной карьеры попечению о сохранении доброго имени, уважения своего и других: он оставил службу. На его отставку, не запинаясь, следует смотреть как на усилие истинной добродетели и как на исполненное славы искупление великой ошибки.
Пожертвование, однако же, не обошлось даром. Здоро-
вый человек превратился в болезненного.
К болезни еще присоединилось, в первый раз начавшее
его серьезно тревожить, нехорошее состояние имущественных дел. Его денежное положение всегда было в беспорядке и к концу жизни дошло до самых дурных крайностей,
так что в этом отношении смерть он совершенно справедливо почитал и была она для него благодеянием. Умереть
столько вовремя, ловко и кстати для избежания последних
имущественных неудовольствий — нечасто кому удавалось. Тогда говорили и говорили чрезвычайно верно, что
он во всю свою жизнь все делал отменно ловко и кончил
тем, что отменно ловко умер. Больше об имущественных
его делах я здесь поминать не стану
1
Дурное положение его дел происходило от обыкновенного
мотовства или расточительности, явления, особенной редкости
собой не представляющего. Но что в нем было особенного, лично и исключительно ему принадлежавшего, это то, что, самым
бестолковым и всегда эгоистическим образом протратившись,
он постоянно пускался в две операции, весьма огорчительные
для его собственного достоинства и пренесносные для других
близких ему людей; во-первых, обвинял в своей провинности
все остальное человечество, кроме самого себя, причем позволял себе иногда, чтобы себя оправдать, даже клеветы; а вовторых, посягал на чужую собственность, в том отношении, что
чуть не насильно занимал деньги и их почти никогда без неудовольствий, ссор и жалоб не отдавал. Так как эта его черта была
довольно известна и всякий в этом отношении остерегался, то
число его жертв было ничтожно, исключая, впрочем, одной родного его брата. Редко случается, чтобы брат для другого брата
сделал столько самых великодушных пожертвований, сколько
Михаил Чаадаев сделал их для Петра Чаадаева, и никогда не
1
.
414
должно случаться, чтобы облагодетельствованный был благодетелю столько и столько черно и гнусно неблагодарен. Вместо
того чтобы быть признательным, он приписывал брату свое разорение, извращая обстоятельства и выдумывая факты. Набросим завесу на эти недостойные клеветы, которые, если бы были
пересказаны, едва ли бы показались вероятными. Помимо их, и
несмотря на мое нежелание вести речь про дела имущественные, я был бы в состоянии пересказать в подробности их денежные отношения, и непременно бы то исполнил, если бы сам Михаил Яковлевич Чаадаев не сделал этого для меня невозможным. Когда в сороковых годах нужда стала очень донимать Чаадаева, он написал брату с просьбою «в последний раз ему помочь». Надобно заметить, что каждый раз был последним и что
цифры требуемого он никогда, или почти никогда, не определял. Михаил Яковлевич Чаадаев писать не охотник, посылаемые
к нему письма, говорят, не всегда прочитывает и всегда очень
любит оставлять без ответов, а письмо, от него полученное,
должно считать явлением необыкновенным и феноменальным.
Однако ж брату, после довольно продолжительного молчания,
он ответил на двух больших почтовых листах, мелко исписанных. Это письмо Петр Чаадаев, видимо боявшийся от брата совершенного отказа, месяца полтора носил в кармане нераспечатанным и, наконец, в один вечер отдал его мне в читальной
комнате московского Английского клуба для того, чтобы я его
прочитал и пересказал ему содержание. Образец ясного и отчетливого делового изложения, оно содержало в себе полный,
подробный рассказ имущественных отношений между обоими
братьями, и на его основании можно было бы восстановить их в
очевидной для всякого наглядности. Оно заключалось следующей глубокой, отменно милой и успокаивающей иронией: «Несмотря, однако же, на все вышепрописанное, я не отказываюсь
быть тебе полезным и по моим силам тебе помочь, только непременно хочу, чтобы ты написал, сколько именно тебе нужно,
потому что тебе-то, может быть, все равно взять и больше, да
мне-то не все равно дать». Петр Чаадаев письмо опровергал самым простым, несложным способом, нецеремонно и без околичностей говоря, что «все в нем написанное неправда, а если
бы была правда, так мне (Петру Чаадаеву) больше бы делать нечего, как сейчас же бежать топиться». В самом деле, столько для
него обличительное, оно носило на себе печать истины, и спорить против него иначе было и нельзя, как прямым, отчаянно-
415
. .
Опровергать же слух, на минуту и в некотором круге
распространившийся, что он принял яда, я и вконец не намерен, потому что слух этот считаю лишенным всякого
основания. Знаю положительно, что в последние дни жиз-
наглым утверждением, что изложенные в нем факты выдуманы.
Письмо, разумеется, он поторопился сию же минуту уничтожить, но у Михаила Яковлевича оно сохранилось в черновом экземпляре, что мне известно, потому что мне это сказывал сам
Михаил Яковлевич. На мою просьбу отдать мне этот экземпляр
он было сначала согласился, но потом объявил, что «ему и лень,
и недосуг, и не хочется его искать, и чтобы я его от того имел избавить».
Один из теперешних профессоров Московского университета, будучи еще студентом и имея случай проводить летнее время у товарища в Нижегородской губернии, по соседству с Михаилом Яковлевичем, там с ним виделся и имел разговор такого
содержания: «У меня в Москве есть брат, — сказал ему Михаил
Яковлевич, — не знаете ли вы его?» — «Вашего брата знает вся
Москва, и я в числе других, — отвечал студент, — но лично быть
ему известным я не имею чести». — «Скажите, пожалуйста, не
знаете ли вы, чем он живет?» — продолжал Михаил Яковлевич.
«Этого я совсем не знаю», — сказал студент. «По нашему разделу, — покончил Михаил Яковлевич, — за мною оставался порядочный его капитал, с которого ежегодно я ему высылал проценты; теперь и капитал, и проценты давно уплачены: но так
как я знаю, что ему жить нечем, то все продолжаю всякий год
высылать проценты с долга, уже погашенного и несуществующего; однако же твердо уверен, что этой не очень значительной
суммы достаточно для него быть не может». Оно на самом деле
от слова и до слова так и было. Кроме и сверх этого от двух в
продолжение их жизни пришедших к ним наследств, из которых одно было довольно ценное, Михаил Яковлевич Чаадаев отступился без всякого вознаграждения, предоставляя их брату.
В заключение скажу, что непомерный и почти чудовищный
его эгоизм, преступная слабость, по несчастию, так часто как
будто общая и глубоко загнездившаяся во всемирной семье необыкновенных деятелей, источник и причина и его расточительностей, и его тщеславий, и его нередких малодуший, был его
единственным недостатком или пороком. Не будь этого, он был
бы совершенством, а совершенства, как известно, Господь Бог
на землю не посылает.
416
ни он внутрь без свидетелей ничего не мог принять и ничего не принимал. Правда, что в карманной книжке у него
был рецепт на мышьяк, у какого-то сговорчивого лекаря
выпрошенный, будто бы против крыс, которым рецептом
он любил стращать охотников пугаться; но не менее того
мне известно, что этот рецепт где был, там и остался, что
по нему ни из какой аптеки никакой человек никогда ничего не получал и что окончательно он сгорел в огне на
третий или на четвертый день после смерти Чаадаева.
* * *
Нехорошее состояние здоровья вместе с исчезнувшими,
несбывшимися мечтаниями честолюбия породили в нем
некоторого рода упадок духа. В продолжение нескольких
годов он тщетно искал деятельности и не находил для нее
никакого исхода. Сначала ему представилось заграничное
путешествие. Прямо из Петербурга он отправился в неизвестную ему тогда Англию, потом посетил столько знакомую Францию, в первый раз увидел Швейцарию и Италию
и окончил странствованием по значительной части германских земель. Время для путешествия было самое благоприятное. Только что отгремели битвы народов. На минуту
ослепленная лучами неслыханной славы, Европа возвращалась к спокойствию, к разумному пониманию своего положения и своих обязанностей. Она уразумевала всю тщету и гибель, всю суету и призрачность тех огромных развлечений, тех неизмеримых импровизаций, тех заколдовывающих обворожений, которые налагаются человечеству
так называемыми гениями и которые столько несообразно, столько беспощадно дорого обходятся и индивидуальным личностям и народам. Великое движение того времени, в наших глазах продолжающее совершать свое непобедимое неумирающее течение, вечная слава, честь и гордость теперешней эпохи, вспоминало про державное здание, созидаемое на европейской почве христианским человечеством, и призывало народы, оглушенные бесплодным
громом, к возделыванию старой, благословенной, плодами
и миром обильной нивы, к отдалившимся в разнообразии
417
. .
и трескотне событий, но не пропавшим, полным жизни и
юности, вечным идеям прекрасного, разумного, свободы,
правды и блага. Участливое любопытство Чаадаева не могло остаться равнодушным к величавой картине: эпоха так
называемой реставрации имела на его существо больше
влияния, нежели которая-нибудь из других пережитых им
эпох, и до конца жизни он состоял под ее могуществом. Но
ясно и наглядно это влияние выразилось и обозначилось
только после его возвращения в Россию, после пережития
им еще нескольких фазисов духовного развития, после перенесения других испытаний, незримо и, может быть, бессознательно, но неотразимо воспринимаемых.
Много занятый своим здоровьем, под впечатлением
горького чувства о служебной неудаче, при виде европейского зрелища, часто отходившего, но часто и возвращавшегося, а главным образом, ходом годов, нравственным
усовершенствованием и с ним неразлучным приобретением и упрочением более полной интеллектуальной самостоятельности, все более и более выходивший из-под влияния
признанных авторитетов и громких знаменитостей, все
менее и менее приучаясь чтить людей и более и более уважать учреждения и вещи, Чаадаев, сколько я могу припомнить, не сделал никаких особенных связей в Европе. Слы-
1
хал я от него, что он был знаком с Гумбольдтом и с Кювье
.
От этого знакомства, впрочем, замечательного у меня на
памяти ничего не сохранилось, да, кажется, ничего и не
было. На карлсбадских водах он сделал встречу более памятную, с философом Шеллингом, и провел с ним несколько дней в близком общении и коротком разговоре. Один из
великанов европейской мысли гораздо спустя не упускал
случая про Чаадаева осведомляться и пересказывал мно-
2
гим видевшим его русским, а в том числе князю Гагарину
,
что, по его мнению, «Чаадаев один из замечательных лю-
1
Знал он еще, кажется, Вилльмена, барона Экштейна и кардинала Феша, но эти знакомства, если, они и были, все равно
что ничего, хотя к Экшгейну он раз либо два писал и получал ответы.
2
Ныне священник Иисусова братства.
418
дей нашего времени и, конечно, самый замечательный из
всех известных ему, Шеллингу, русских». В бумагах Чаадаева сохранилось два интересных письма к философу, которые были недавно напечатаны в одном из московских жур-
1
.
налов
На возвратном пути в Россию в Дрездене его настигли два потрясающих известия: Александр I сошел в
могилу, и в Петербурге совершилось событие 14 декабря
1825 года.
Огромное декабрьское происшествие, до сей поры надлежащим образом нигде и никем даже не пересказанное,
одними превозносимое и восхваляемое как великое, самое
гигантское, самое разумное и самое многопророчествую-
2
щее проявление русской исторической жизни, другими
, и
не в одной только России, низводимое и унижаемое, до степени низкой измены, презренного клятвопреступления,
позорного нарушения военной присяги и самого пошлого
государственного бессмыслия, ни с какой стороны и никакой своей частью не может и не должно касаться моего
рассказа. Сочувствием и симпатиями Чаадаева оно никогда не пользовалось. В общем настроении его пониманья и
в общей связи его идей оно было даже движением неосновательным, ошибочно задуманным, несообразным с целью, бесплодным, годным только на задержание и отдале-
73
ние всякого рода преуспения
. Но оно близко и болезненно касалось наиболее чувствительных струн его духа и
сердца по отношению тесной короткости с большею частью из самых видных и заметных его участников, и по его
поводу в его жизни произошел случай, который я не могу
не пересказать, в котором будто бы в его судьбе принял живое участие великий князь Константин Павлович, сделался
его благодетелем и стяжал вечное право на его благодарность.
1
В «Русском вестнике».
2
Кроме других источников, любопытные могут взглянуть
об этом событии мнение, исполненное последней строгости,
может быть, ошибочное, но уже наверное чистосердечное, герцога Рагузского в его «Записках».
419
. .
Если не ошибаюсь, в Бресте-Литовском Чаадаев был
задержан, и дальнейшее следование ему было запрещено
без изъяснения на то причин. Очень вероятно, что эти
причины находились в связи с петербургским событием, и
очень понятно, что Чаадаев вошел в большой перепуг и
сильное беспокойство. В то же время находился в Бресте
проездом, не знаю куда, в Москву или Петербург, великий
князь Константин Павлович. Вечером, в очень сильную
грозу, Чаадаев уведомил письмом одного из его адъютантов о своем положении, которое сию же минуту было доведено до великого князя. Мне неизвестно, имел ли тут
личное свидание Чаадаев с великим князем или дело исполнялось через третьих лиц, только достоверно, что великий князь его принял к самому участливому сведению,
всячески Чаадаева успокаивал, шутил, смеялся, говорил,
что он «все обделает и уладит», и приказал ему, не трогаясь с места и не смущаясь, дожидаться в Бресте своего возвращения. Так, разумеется, и исполнилось. По возвращении же он будто бы сказал Чаадаеву: «Maintenant vous avez
la clef des champs» [Теперь вы вольны как птица. — Фр.].
После чего они, каждый в свою сторону, разъехались и никогда уже больше не видались.
В настоящее время догадаться, что именно сделано великим князем для Чаадаева, не только трудно, но даже и
вконец невозможно. Можно положительно сказать, что по
делу заговора он был виноват в бесконечно малой степени
или же и вовсе не причастен, иначе никакое вмешательство великого князя его спасти было бы не в состоянии; и,
конечно, в таком случае великий князь никакого хождения
или заступничества на себя никогда бы не принял. Всего
вероятнее, что существовало какое-нибудь недоразумение,
весьма нетрудное к рассеянию или к разъяснению, что великому князю, особенно при его тогдашнем положении,
ничего не стоило сделать.
Пребывание в Петербурге и в Москве много было отравлено недавним страшным событием. К грустным, тяжелым
воспоминаниям о самых близких людях, в нем безвозврат-
420
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]