Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Структура текста и семантика языковых единиц. Сборник научных трудов
.pdf
И.Ю. Вертелова
держательной структуры, которая составила бы исходное звено всех реально засвидетельствованных лексических значений
данного корня
5
. Во всех случаях такого рода глубина семанти-
ческой реконструкции определяется восстановлением мотивации слова. При этом реконструированный семантический прототип должен быть зафиксирован в семантике одного из производных соответствующего корня. Наличие такого производного рассматривается как доказательство верности осуществленной реконструкции
6
.
Поскольку номинации психических состояний человека в абсолютном большинстве случаев являются метафорическими, необходимо принять во внимание не только стоящий за такой номинацией признак (или признаки), но и другие характеристики
соответствующего переживания
7
.
Концепт уныние. Современное русское слово уныние ‘мрачное, подавленное состояние духа’ [МАС IV: 499] образовано
суффиксальным способом от древнерусского оуныти, оуныю,
‘опечалиться, омрачаться’ [Срезневский III: 1282]. Однако это
отношение не обнаруживает исходной мотивации слова. Не вносит ясности в этот вопрос и обращение к производящему по отношению к нему слову ныть ‘тосковать,
выражая свои переживания тягучими стонами и жалобами’ [Черных I: 582]. Несколько
более понятной становится мотивация слова ныть при обращении к близкородственным ему словам навь, навий ‘мертвец,
имеющий отношение к покойнику’.
Й. Покорный реконструирует значение и.-е. корня *nāu-:
*nqu-: *nū- как ‘смерть, мертвец’ [Pokorny I: 756]. Однако
А.А. Преображенский подверг эту реконструкцию
сомнению,
обоснованность которого проистекает из семантики и.-е. слов с
этим корнем.
Представляется, что исходным значением этого корня было
значение тяжелого физического страдания – ср. лит. nōvyti ‘му-
чить, губить, угнетать’, лтш. návîtiês ‘мучиться’. От этого значения далее сформировалась одна линия семантического развития:
по метонимическому принципу значение физического страдания
переосмыслилось
в значение телесности как таковой (др.-прус.
nowis ‘туловище’), смерти как конечного итога страданий
41
Структура текста и семантика языковых единиц
(ср. лтш. nâve ‘смерть’) и далее по тому же принципу в значение
мертвого человека (ср. гот. naus ‘мертвец’, рус. навь ‘мертвец’).
По принципу метонимии от значения физического страдания были образованы и другие значения (ср. ирланд. nuna ‘голод’), но
явления такого рода только подтверждают исходное положение
значения физического страдания у
и.-е. корня *nāu-: *nqu-: *nū-.
В славянских языках развитие семантики этого корня пошло
в двух других направлениях. С одной стороны, на этой основе
сформировалась мысль об утрате человеком сил в результате физического страдания (это значение тесно связано со значением
смерти) – ср. др.-рус. уныни~ ‘вялость, небрежность, беспечность, расслабление
, слабость’ [Срезневский III: 1283], чешск.
unaviti ‘утомить’ [Фасмер II: 92]. С другой стороны, в славянских
(восточнославянских) языках на основе значения физического
страдания сформировалось значение страдания психического,
внутреннего (ср. др.-рус. оунывати ‘печалиться’, оунылыи ‘печальный, скорбный’, оуныни~ ‘печаль, уныние’ [Срезневский III:
1284]). В целом эти семантические отношения могут быть представлены в виде следующей схемы:
*голод
*nāu-: nu-
* физическое страдание * смерть *мертвый человек
* утрата физических сил
* психическое страдание
В сложившейся таким путем области смысла центральное место занимают значения физического и психического страдания,
которые и до настоящего времени выступают в нерасторжимом
единстве. Так, выражение сердце ноет может обозначать и физическое и психическое страдание
8
, но рана ноет, зуб ноет – толь-
ко физическое страдание, а унывать – страдание внутреннее,
психическое.
42
И.Ю. Вертелова
Как представляется, по метонимическому же принципу от
значений физических или психических страданий у слова ныть
образовалось значение ‘издавать тягучие, жалобные звуки’
[МАС II: 516]. Условия переноса в этом случае были такими:
«состояние (психическое или физическое) → обстоятельство, ко-
торым это состояние сопровождается».
Таким образом, представление, лежащее в основе мотивации слова уныние
в древнерусском и современном русском
языках, – это мысль о боли, страдании, которые человек реально переживает.
Концепт скука. В современных толковых словарях слово ску-
ка определяется как ‘состояние душевного томления, уныния,
тоски от безделья или отсутствия интереса’ [МАС IV: 125], ‘состояние томительного равнодушия, уныния’, ‘тоска’ [Черных II:
172]. По замечанию П.Я. Черных
, в других языках это слово от-
сутствовало и появилось лишь в начале XVIII века. Сравнительная молодость этого слова, а также его кажущаяся этимологическая прозрачность создают впечатление, что внутренняя его форма может быть легко установлена. Однако это не так, и поиски
оснований мотивации этого слова требуют приложения определенных
усилий.
Рассмотрение группы слов, родственных слову скука, позволяет выделить его корень -кук-/-куч-. Его исходное значение, согласно П.Я. Черных, ‘беспокойство, томление, состояние, когда хочется выть’ [Черных II: 172]. Однако представляется, что возможно реконструировать это значение, опираясь
на признаковые структуры его производных и тем самым описав его
более строго.
В этом плане определяются несколько направлений семантического развития корня -кук-. Первое направление – выражение
им идеи сжатости, скрученности – ср. кукыль ‘свернутая пономарская косичка’, кукожиться – вост. ‘сжаться, корчиться, сидеть согнувшись от стужи или немочи’, кука ‘кулак’, кукса ‘человек, у которого одна кисть, без пальцев, кулак’ [
Даль II: 213].
Наиболее частым в этих обстоятельствах было обозначение части
руки человека, имеющей определенный вид (собранность паль-
43
Структура текста и семантика языковых единиц
цев или их отсутствие). Отсюда происходят такие частые в русском языке метонимические образования, как кукшить, кукать
‘бить кулаком’, кукситься – пск., тверск. ‘тереть глаза кулаком’,
кукса ‘удар кулаком’ [Даль II: 213].
В структуре значений всей группы отмеченных слов важное
место занимает признак силы, с которой осуществляется сжатие
руки. Этот признак лег в
основу другой линии семантического
развития слов с корнем -кук- и формирования значения интенсивного воздействия на человека со стороны другого субъекта –
оно представлено такими примерами, как кучиться – сев., вост.
‘докучать, неотступно просить’, докучать, докучный, докучливый, укр. кучити ‘докучать’ [Преображенский I: 406]. Эта идея
реализовалась и в другом концептуальном оформлении,
сербохорв. скучити имеет значение не ‘докучать’, а ‘стеснить, поставить в затруднительное положение’ [Преображенский I: 406].
Чтобы понять прототипическое значение этих слов, необходимо обратиться к морфемной структуре слов докучать, докучливый, докука. Слово докучать построено по одной модели
со словами допекать, досаждать, донимать и практически
имеет одну с ними семантику. Это
дает основание полагать,
что корни -кук-, -пек-, -сад-, -ним- также семантически тождественны в этих обстоятельствах. Их семантика может быть определена следующим образом: «оказывать некое сильное воздействие на субъект».
Эти факты типологического характера дают основание полагать, что прототипическим в структуре значения корня -кук- является
признак силы, интенсивности, а соответствующий вывод
позволяет объяснить значение ряда слов с корнем -кук-, которые
представили еще одну семантическую линию его развития – это
значение громкого крика, плача: словен. скучати ‘визжать’, сербохорв. кукати ‘куковать, плакать’, чешск. skučeti ‘скучать, выть,
визжать’, диал. ряз. скучить ‘визжать’ (о собаке).
Реконструкция семантического прототипа
корна -кук- позволяет объяснить наиболее вероятную исходную мотивацию
слова скука, которое непосредственно связано со словом докука. Слово скука обозначало субъективно переживаемое человеком воздействие некой силы, влияющей на его внутрен-
44
И.Ю. Вертелова
5
нюю сферу. Семантическая близость слов докучать и допекать дает основание полагать, что в плане мотивации слово
скука близко слову печаль. Скука, букв., – это состояние, кото-
рое переживается как наличие внутреннего очага силового
воздействия, напряженности.
Таким образом, уныние в исходной мотивации должно мыс-
литься буквально как психическое страдание, но это такое
страдание, которое связано с утратой физических сил. Это страдание
уподобляется физическим мукам, которые ведут к смерти субъекта; поэтому уныние – одно из самых тяжелых психических состояний в русской языковой ментальности.
Скука исходно осмыслялась носителями русского языка как
такая сила, которая в результате своего воздействия на субъект
приводит к
отгораживанию его от внешнего мира и концентрации
субъекта на самом себе.
В целом данные психические состояния осознаются носителями языка как деструктивно воздействующие на них.
1
Лэнг Р.Д. Расколотое «я». СПб., 1995.
2
Кубрякова Е.С. Части речи с когнитивной точки зрения. М., 1997.
С. 51.
3
Апресян Ю.Д. Новый объяснительный словарь синонимов: концепция и
типы информации // Новый объяснительный словарь синонимов: Проспект. М., 1995. С. 51 – 55; Арутюнова Н.Д. Метафора в языке чувств //
Язык и мир человека. М., 1999. С. 387.
4
Успенский В.А. О вещных коннотациях абстрактных существительных
// Семиотика и информатика. М., 1979. Вып. 11. С. 147.
5
Бенвенист Э. Семантические проблемы реконструкции // Бенвенист Э.
Общая лингвистика. М., 1974; Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка протокультуры. Тбилиси, 1984. Т. 1 – 2.
С. ХС – ХСI.
6
Берестнев Г.И. Историко-семантические этюды: современные под-
ходы к традиционной проблематике. Калининград: Изд-во КГУ, 2001.
С. 26 – 33.
7
Берестнев Г.И. Самосознание личности в аспекте языка // Вопросы
языкознания. 2001. №1. С. 62 – 63.
8
Урысон Е.В. Сердце и душа // Новый объяснительный словарь синони-
мов: Проспект. М., 1995. С. 190 – 197.
4
Структура текста и семантика языковых единиц
6
Е.Т. Камалетдинова
(Калининград)
ОБРАЗНЫЕ НОМИНАЦИИ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ
В РОМАНЕ В.В. НАБОКОВА «ЛОЛИТА»
Рассматриваются образные номинации героя-повествователя
в романе В. Набокова «Лолита». Они разделяются на группы в
зависимости от их семантического значения и по формальным
признакам: грамматическим особенностям и синтаксическим
функциям в тексте.
В романе В. В. Набокова «Лолита» присутствуют различные
способы номинирования Гумберта Гумберта – местоимениями,
именами собственными и именами нарицательными. Один из
способов обозначения лица в тексте (по классификации В.Г. Га-
1
) – через образные средства. С помощью метафор, сравнений,
ка
поэтических образов раскрывается характер Гумберта Гумберта.
Большинство образных номинаций являются автономинациями,
поскольку «Лолита» – это исповедь, в которой Гумберт рассказывает о своей «преступной страсти». Его монолог насыщен размышлениями, рассуждениями, в которых он дает оценку своим
прошлым поступкам и себе «прошлому». Так возникают «
Гумберт Пишущий» и «Гумберт Описываемый». «Гумберт Пишущий
как бы играет роль себя прежнего, надевая шутовскую маску самовлюбленного «романтика», но из-под нее иногда проглядывает
истинное человеческое лицо»
2
. Образные номинации можно раз-
делить на группы в зависимости от их смыслового содержания.
Первая группа представлена номинациями, связанными с эстетическими способностями героя. Гумберт Гумберт считает себя
человеком, способным видеть и чувствовать красоту, недоступную и непонятную обыкновенным людям. Воспитание и образование предполагают в нем эстетическую развитость: «…и я
перешел на изучение английской литературы, которым пробавляется не один поэт-пустоцвет… Я обсуждал советские фильмы с
американскими литераторами… Одна из моих работ, озаглавленная “Прустовская тема в письме Китса к Бенджамину Бейли” вы-
4
Е.Т. Камалетдинова
7
звала одобрительные ухмылки у шести-семи ученых, прочитавших ее» (с. 11)
3
. Гумберт – филолог, специалист по французской
литературе, что объединяет его с Набоковым. Но кроме того
Гумберт очарован «неуловимой, переменчивой, душеубийственной, вкрадчивой» красотой нимфеток: «Надобно быть художником и сумасшедшим, игралищем бесконечных скорбей… дабы узнать сразу… маленького смертоносного демона в толпе обыкновенных детей…» (с. 13). Он романтик и поэт, но
его поэтические
способности воплощаются не в стихах, а в грезах о нимфетках.
Для Гумберта самореализация происходит в мире его мечты, поэтому с обыденной точки зрения он неудачник, «но… неудачник
особенный» (с. 11). Невозможность воплотить устремления своей
поэтической натуры приводит к скорби, одиночеству, постоянной
сосредоточенности на предмете своего влечения. Это превраща-
в наваждение, Гумберт становится игралищем бесконечных
ется
скорбей. С одной стороны, он живет в мире вымысла, сказочном
мире, поэтому представляется читателю как поэт, художник
(субъект этого мира, его создатель) или как сказочный принц:
«Каким я был неловким, неуверенным сказочным принцем» (с.
88) (объект, существующий в этом мире, погруженный в него).
другой стороны, как человек цивилизованный, способный к
С
здравомыслию, Гумберт вынужден воспринимать свою страсть
как сумасшествие, отклонение от нормы, поскольку справедливо
подозревает, что остальные люди отнесутся к этому так же: «Мои
судьи усмотрят в вышесказанном кривлянья сумасшедшего, попросту любящего le fruit vert» (c. 31). Поэтому он объединяет две
номинации художник и сумасшедший в конструкцию, где
они
выступают как однородные члены. Первое слово номинации отражает его способность видеть и ценить красоту, а второе –
стремление посягнуть на нее, завладеть ею. Большинство номинаций, раскрывающих поэтическую натуру героя, встречаются в
той части романа, где Гумберт признается в своей страсти к нимфеткам. Поэтому эти номинации подчеркивают его
избранность,
придают герою романтический облик страдальца, стремящегося к
миру идеала. Гумберт боится встречи с миром реальности, который представляется ему угрожающим. Его преследует страх:
«Несмотря на мужественную мою наружность, я ужасно робок.
4
Структура текста и семантика языковых единиц
Моя романтическая душа вся трясется от какого-то липкого озноба
при одной мысли, что можно нарваться на грязную ужасную историю». Одновременно Гумберт изображает себя с иронией, например, в ситуации с первой женой Валерией: «…в сей величественный
сосуд она всыпала слова с безудержностью, которой я и не подозре-
в ней…» (с. 22). Мы видим насмешку Гумберта Пишущего над
вал
Гумбертом Описываемым, не замечающим происходящих вокруг
него событий и поэтому оказывающимся в фарсовой ситуации обманутого мужа. В этой ситуации показано столкновение возвышенного героя с недостойной его действительностью, при этом Гумберт
использует прием романтической иронии.
Итак, жизнь Гумберта Гумберта чудовищно двойственна
, его
мир расщеплен. Им движет сумасшедшая страсть («вечный зуд»,
«горячий яд», «сверхсладострастное пламя»), изнутри подталкивающая героя к постоянному поиску. Это порождает движение
сюжета романа и его образные структуры. Мотив странничества
проявляется не только на уровне указанных номинаций, но и на
сюжетном уровне: поиск нимфетки, неприкаянность, путешествие с Лолитой
по стране, бегство от преследователя, поиск сбе-
жавшей нимфетки.
Сюжет задает мотив странничества, который пронизывает все
повествование: «В возрастных пределах между девятью и четырнадцатью годами встречаются девочки, которые для некоторых
очарованных странников… обнаруживают истинную свою сущность…» (с. 12). Номинация очарованный странник – это аллюзия на одноименное произведение Н.С.
Лескова. Гумберт называет себя так же, как Лесков своего героя Ивана Флягина. Обоих
очарованных странников объединяет стремление постичь неизведанное, испытать судьбу. Герой Лескова говорит: «Как усну, а
лиман рокочет, а со степи теплый ветер на меня несет, так точно
с ним будто что-то плывет на меня чародейное, и
страшное мечтание: вижу какие-то степи, коней, и все меня будто
кто-то зовет и куда-то манит…»
4
. Ивану Флягину предсказано,
нападает
что он много раз будет погибать, но не погибнет и что жизнь его
предназначена служению Богу. Его путь к Богу лежит через множество греховных поступков. Он откровенно излагает историю
своей жизни перед слушателями, ожидая их суда и прощения, его
48
Е.Т. Камалетдинова
рассказ – это исповедь. То же самое делает Гумберт. Его путь так
же предопределен судьбой и так же греховен. Цель Ивана Флягина – развеять чары греха, поэтому он стремится к покаянию и
смирению. Гумберт тоже раскаивается в своем грехе, но смиряется ли он при этом? Эпитет очарованный в данном случае имеет
двойное значение: покоренный, увлеченный красотой и одержимый грехом.
Гумберт находится в поиске некоего «невесомого острова завороженного времени, где Лолита играет с ей подобными», поэтому мотив странничества воплощается в образе морехода, плывущего по морю в поисках земли обетованной: «Иначе мы, посвященные, мы, одинокие мореходы, мы, нимфолепты,
давно бы
сошли с ума» (с. 12). Мотив поиска, путешествия отражает другая номинация: «сумрачный коммивояжер, страдающий прихотливым воображением» (с. 112). Здесь Гумберт создает некий
обобщенный образ, который по сравнению с вышеприведенными
номинациями более конкретен, реалистичен и снижен. Использование сочетания «прихотливое воображение» имеет сексуальный
и поэтический оттенок одновременно.
Следующий важный мотив
в романе «Лолита» – мотив охоты
и охотника. Он порожден предыдущим мотивом: поиск приводит
героя к цели, к вожделенной добыче, которой он стремится завладеть. Странствие превращается в преследование жертвы. Причем в номинациях, связанных с этим мотивом, используются эпитеты очарованный, зачарованный, завороженный, таинственный,
сказочный. Герой осознает, что попал в
мир мечты, мир нимфеток, представлявшийся ему недосягаемым, поэтому он приобретает атрибуты сказочности, волшебности: «Не был ли он сущим
«зачарованным охотником» в эти минуты раздумья над своей коробочкой с волшебной амуницией?» (с. 88). Гумберт порабощен,
что передается через эпитет зачарованный, но он одновременно
обладает некоей волшебной амуницией, позволяющей завладеть
добычей. «Волшебная амуниция» – это тоже метафора. Так Гумберт называет снотворные таблетки, с помощью которых надеется усыпить Лолиту. Причем он использует термин из военной
области, что вместе с определением волшебный создает иронический эффект. В сочетании зачарованный и охотник происходит
49
Структура текста и семантика языковых единиц
смягчение негативного значения слова охотник, поскольку Гумберт сам находится под чарами своей жертвы. Еще один раз номинация зачарованный охотник используется в эпизоде, когда
Гумберт приходит в дом к Куилти: «Посему, в продолжение пяти
минут, по крайней мере, я ходил – в ясном помешательстве, безумно-спокойный, зачарованный и вдрызг пьяный
охотник…»
(с. 241). Сочетание зачарованный и вдрызг пьяный создает иро-
нический эффект. Оба определения обозначают изменение состояния, и здесь мы наблюдаем сочетание реальности и ирреальности, что проявится в последующей сцене убийства Куилти.
Номинации зачарованный охотник в романе сопутствуют сюжетные реалии: название отеля «Привал Зачарованных охотников», пьеса Куилти
«Зачарованные охотники».
Следующая важная группа номинаций логически связана с
предыдущей. Поиск добычи завершается ее поимкой, Гумберт
находит свою нимфетку, и здесь ярко проявляется его отношение
к неожиданно обретенному счастью – стремление любыми способами удержать возле себя Лолиту. Поэтому данную группу номинаций можно определить как связанную с семантикой насилия.
повествователь совершает поступки в прошлом и судит их
Геройв настоящем, поэтому все номинации содержат в себе оценку поступков героя, чаще всего отрицательную. Самые распространенные – это зооморфные номинации. Гумберт называет себя чудовищем, зверем, и эти номинации отражают животную страсть,
завладевшую им. Собственную сексуальность он олицетворяет с
существом, несущим
насилие и жестокость: «Наконец, сексуалист во мне (огромное и безумное чудовище) ничего бы не имел
против наличия некоторой порочности в своей жертве» (с. 101).
Эпитеты огромное и безумное создают ощущение давления, необузданной силы, дикой и разрушающей. Звериная семантика
усиливается еще тем, что Лолиту Гумберт называет жертвой.
Употребление номинации жертва
в отношении Лолиты часто
появляется на страницах романа. Повествователь использует антонимичные пары чудо – чудовище, зверь – красота, в которых
ярко проявляется семантика разрушения: «…и каждое ее движение, каждый шарк и колыхание помогали мне скрывать и совершенствовать тайное осязательное взаимоотношение – между чу-
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]