Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Структура текста и семантика языковых единиц. Сборник научных трудов
.pdf
И.А. Трофимова
сматриваемый период творчества писателя, который в целом представляется правомерным назвать переходным, поскольку он ознаменован переходом от субъективности к объективности повествования. «Повествование нового типа, – отмечает А.П. Чудаков, – по-прежнему наполнено эмоциями и субъективными оценками персонажей. Но оно не субъективно: оценок рассказчика в нем нет. Однако именовать
его нейтральным было бы не точно: нейтральным мы
всюду называли повествование, не содержащее ничьих оценок. Новое повествование будем называть объективным. Итак, объективное
– это такое повествование, в котором устранена субъективность рассказчика и господствует точка зрения и слово героя»
2
.
Вполне разделяя вышеизложенную точку зрения исследователя, заметим, однако, что отсутствие формальных средств выражения авторской оценки отнюдь не означает ее устранения из
произведения, как не может быть безоговорочно правомерным
разделение понятий «субъективное» и «объективное». Чехов переходит в своих произведениях от прямой авторской оценки происходящего к «скрытому присутствию»
3
. «Отвергая ложные пре-
тензии на обладание правдой, – указывает И.Н. Сухих, – он дает
слово всякому человеку, не вкладывая при этом в уста персонажей нужных ему идей и мнений, какими бы привлекательными и
эффективными они ни казались. И по тому, как говорят герои
рассказов Чехова (О, чем бы они при
понять, как он сам к ним и содержанию их речей относится»
этом ни говорили), можно
4
Меняется и содержательная сторона чеховских произведений:
они начинают приобретать лирико-драматический характер, усиливающийся порой до трагического.
Вышеуказанные изменения в форме и содержании субъективноавторской оценки в произведениях Чехова рассматриваемого периода определяют эволюционные особенности плана их выражения.
Это в основном те же экспликаторы авторской иронии, которые мы
отмечали применительно
к ранним рассказам Чехова5, но изменение
характера этой иронии, которая из явной и легкой постепенно
трансформируется в скрытую и грустную, обусловливает соответствующую трансформацию средств ее выражения.
Используемая писателем эмотивная лексика содержит пре-
имущественно негативную оценку. Ср.: «Хозяйка, Феодосья Ва-
.
141
Структура текста и семантика языковых единиц
сильевна, полная плечистая дама с густыми черными бровями,
простоволосая и угловатая, с едва заметными усиками и крас-
ными руками, лицом и манерами похожая на простую бабу-кухарку, стояла у ее стола и вкладывала обратно в рабочую сумку
клубки шерсти, лоскутки, бумажки…» («Переполох»); «Его бритое, жирное и бугристое от когда
-то бывших прыщей лицо на
сей раз выражает два противоположных чувства: смирение перед
неисповедимыми судьбами и тупое, безграничное высокомерие
перед мимо проходящими чуйками и пестрыми платками» («Панихида»); «У него суровое, испитое лицо, нависшие брови, придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос…»
(«Палата №6»). Писатель все больше употребляет
оценочные
слова, семантическая структура которых содержит семы
«грусть», «скука», «лень», «тревога», «страх». Ср.: «День был августовский, знойный, томительно-скучный» («Красавицы»);
«В комнатах армянина не было ни ветра, ни пыли, но было так же
неприятно, душно и скучно, как в степи и по дороге» (там же);
«Лошади, гнедые, белые
и пегие, не понимая, зачем это застав-
ляют их кружить на одном месте и мясть пшеничную солому, бегали неохотно, точно через силу, и обиженно помахивая хвостами» (там же); «Он всегда возбужден, взволнован и напряжен
каким-то смутным, неопределенным ожиданием» («Палата №6»);
«Поговорить с кем-нибудь о нем можно
, но самому думать и ри-
совать себе его образ невыносимо жутко…» («Тоска»); «Глаза
Ионы тревожно и мученически бегают по толпам, снующим по
обе стороны улицы…(там же). Интересно отметить, что слова (и
их дериваты), содержащие данные или близкие им оценочные
этимоны, используются Чеховым и в названиях произведений.
Ср.: «Тоска», «Скучная
история», «Драма», «Беда», «Неприят-
ность», «Страх».
Одним из ярких и частотных экспликаторов субъективно-модальной оценки продолжают выступать побудительные конструкции, но в их использовании писателем начинает последовательно проявляться характерная тенденция: побудительными
конструкциями изъясняются малосимпатичные Чехову персонажи, тогда как персонажи, вызывающие авторскую симпатию,
конструкций подобного рода не употребляют.
142
И.А. Трофимова
Особенно отчетливо данная тенденция прослеживается в так
называемом «детском» цикле рассказов писателя. При этом немаловажным представляется тот факт, что побудительные конструкции вкладываются автором в уста взрослых героев, живущих
по принципам, глубоко антипатичным Чехову. «В чеховском мире, – отмечает И.Н. Сухих, – намечаются свои полюса. Фанатики,
уверенные в своей правоте
, узурпировавшие право во имя своей
идеи…ломать другие жизни, и герои, которые по разным причинам не могут, не хотят подняться до осмысления собственной
жизни… или еще не успели сделать этого по причине своего ма-
лолетства (курсив наш. – И.Т.)»
6
.
Так, в рассказе «Спать хочется», который, на взгляд критиков, особенно интересен тем, как тонко, деликатно и экономно с
точки зрения использования выразительных средств языка Чехов
возвышает рядовую криминальную историю до уровня трагедии
7
его персонажи (хозяин, его жена, гости хозяина и т.п.) обращаются к главной героине исключительно посредством побудительных предложений, причем значение побуждения имеет не формально-абстрактный, а вполне конкретный характер, т.е. содержит грубое требование беспрекословного выполнения конкретного задания. Ср.: « – Подай сюда ребенка! – отвечает ей чей-
то
знакомый голос. – Подай сюда ребенка! – повторяет тот же голос,
но уже сердито и резко»; « – Варька, затопи печку! – раздается
голос хозяина»; « – Варька, поставь самовар! – кричит хозяйка»;
« – Варька, почисть хозяину галоши!»; « – Варька, сбегай за водкой! Варька, где штопор? Варька, почисть селедку!»; « – Варька,
покачай ребенка! – раздается последний приказ» и т.п.
Подобный характер употребления побудительных конструкций находим в рассказе «Событие». Так, из семи реплик отца, обращенных к своим малолетним детям, шесть составляют побудительные предложения. («– Вот я тебе покажу котеночка! Погляди,
что ты наделал, негодный мальчишка! Ты у меня всю бумагу испачкал!»; «– Степан, убери эту гадость!», «– Нинка, вон из
-за
стола! – сердится отец. – Сию же минуту выбросить котят на помойку! Чтоб этой гадости не было в доме» и т.д.), как и все три
реплики, произнесенные матерью («Опустите рубахи, бесстыдники!»; «Подите сюда, а то я вас накажу!»; «Пора спать!»).
,
143
Структура текста и семантика языковых единиц
Аналогичную функциональную роль играют побудительные
конструкции и в рассказе «Мальчики». Ср.: «– Пожалуйте! Наталья, помоги господину Черепицыну раздеться! Господи боже
мой, да прогоните эту собаку! Это наказание!»; «– Господин Чибисов, кушайте, прошу вас, не стесняйтесь!»; «– Ты смотри же,
не говори маме, – сказала Катя Соне, отправляясь с ней спать», «–
Так ты не
поедешь? – сердито спрашивал Чечевицын. – Говори:
не поедешь? Когда так, отдай же мои пистоны»; «– Бледнолицый
брат мой, я прошу тебя, поедем!».
По-прежнему важное место в произведениях Чехова рассматриваемого периода занимают средства выражения значений собственно модальной оценки, но, в отличие от предшествующего
периода, в них заметно уменьшается число экспликаторов
модального значения необходимости (долженствования). Этот факт
представляется не случайным, если учесть, что именно в этот период Чехов формулирует свое программное правило нормы:
«Норма мне неизвестна, как неизвестна никому из нас, норма существует, но она так сложна, многообразна и неуловима, что было бы крайним самообольщением предъявлять ее
человека. Каждое человеческое существо имеет право на собственное мнение, собственную истину»
8
. В художественных тек-
от лица одного
стах Чехова преимущественно употребляются лексемы с модальными значениями возможности и (особенно!) желательности,
что также объяснимо. Личность, по убеждению Чехова, не является носителем некоей абсолютной истины, она не имеет права
требовать, чтобы другая личность исполнила свой долг, поступив
так, а не иначе. Но этого можно пожелать,
не возбраняется и ос-
ведомиться о возможности такого поступка.
Показательно, что для выражения модального значения желательности Чехов чаще всего употребляет безличную форму глагола хотеть, которая в сочетании с инфинитивом эксплицирует
значение непроизвольного желания, выступающего в конструкциях с косвенным субъектом действия
9
. Именно такое значение
желательности реализуется в рассказе «Спать хочется». Модальное сочетание спать хочется, послужившее писателю названием
данного рассказа, повторяется в нем шесть раз, как бы становясь
его сквозным рефреном, причем по мере приближения к финалу
144
И.А. Трофимова
Чехов усиливает это сочетание эмоционально-экспрессивными
наречиями. Так, в начале рассказа мы читаем: «А Варьке хочется
спать»; «Теперь же эта музыка только раздражает и гнетет, потому что хочется спать…». По мере того как измученная девочка впадает в иступленное состояние, Чехов добавляет оценочные наречия страстно, ужасно, мучительно: «Глядя на
них,
Варьке страстно хочется спать»; «А спать хочется по-преж-
нему, ужасно хочется!»; «Мучительно также прислуживать за
обедом, стирать, шить. Бывают минуты, когда хочется, ни на что
не глядя, повалиться на пол и спать». После финальной сцены
лексему хочется сменяет единственный раз употребленная в рассказе модальная лексема
можно, реализующая значение возможности, возникающей в данном случае в результате страшного
преступления, совершенного героиней рассказа: «Задушив его,
она быстро ложится на пол, смеется от радости, что ей можно
спать, и через минуту спит уже крепко, как мертвая…». Таким
образом, А.П. Чехову удалось передать трагедию дошедшей до
нервного истощения
девочки, ставшей убийцей, передать, не
прибегая к патетическим средствам языка (например, к частицам,
которые были весьма частотны в чеховских рассказах предыдущего периода), а используя строгую аксиологическую лексику с
модальными значениями желательности и возможности.
Безличные формы глагола хотеть Чехов активно употребляет и в других произведениях рассматриваемого периода. Ср.:
«"Богомоловых
ведут!" – это представлялось Якову мучительнее
всего, и хотелось протянуть как-нибудь время, чтобы пережить
этот срам не теперь, а когда-нибудь после» («Убийство»); «А ему
хотелось поговорить с ними, похвастать, выпить, наесться и, ес-
ли можно, то и пошалить с Любкой…» («Воры»); «Ей хотелось
прыгать, хохотать, кричать, дразнить, кокетничать» («Ду-
»); «Ему хотелось отдохнуть от друга, уйти от него, спря-
эль
таться…» («Палата №6»); «И Андрей Ефимыч не знал теперь,
пойти ему в третий раз или нет. А пойти хотелось» (там же); «От
жара и сухого, горячего ветра, гнавшего нам навстречу облака
пыли, слипались глаза, сохло во рту; не хотелось ни глядеть,
ни
говорить, ни думать…» («Красавицы»); «Ему, как и мне, не хотелось ни говорить, ни слушать» («Огни»).
145
Структура текста и семантика языковых единиц
6
Из модальных экспликаторов со значением возможности нами
зафиксирован преимущественно глагол мочь, значительно реже –
предикатив можно. Ср.: «Это до такой степени нехорошо, что и
выразить тебе не могу» («Дуэль»); «Мы не можем остановить ее
так же, как вот этой тучи, которая подвигается из-за моря» (там
же); «Государство – не бог. Оно
не имеет права отнимать то, чего
не может вернуть, если захочет» («Пари»); «Тогда бы он мог
смело петь, плясать, обхватывать обеими руками Любку, как это
делал Мерик…» («Воры»); «Фельдшер теперь, наверное, лег, чтобы проспаться, но никак не может уснуть от мысли, что он виноват, оскорблен и потерял место» («Неприятность
»); «Ему вдруг
почему-то показалось, что его тоже могут заковать в кандалы и
таким же образом вести по грязи в тюрьму» («Палата №6»); «Так
как он неисправим, то обезвредить его можно только одним способом…» («Дуэль»); «… но по некоторым мелочам все-таки можно было заметить, что Кисочка с супругом
жила не бедно и про-
живала тысяч пять-шесть в год» («Огни»).
Реализации модального значения необходимости (долженствования), как отмечалось нами выше, встречаются в произведениях Чехова рассматриваемого периода сравнительно редко и в
основном в текстах, посвященных отображению морально-нравственных аспектов жизни. Наглядным примером вышесказанного
может служить повесть «Дуэль», где
весьма частотны лексемы со
значением необходимости, причем морально-нравственная основа его весьма выпукло подчеркивается с помощью использования писателем предикативов должен и (реже) обязан, имеющих
прозрачную внутреннюю форму
10
. Ср.: «Я должен обобщать ка-
ждый свой поступок, я должен находить объяснение и оправдание своей нелепой жизни в чьих-нибудь теориях, в литературных типах, в том, например, что мы, дворяне, вырождаемся, и
прочее…»; «Я должен проучить вас… извините за грубый тон,
но мне необходимо проучить вас. Да-с,
к сожалению, я должен
проучить вас»; «– Господа, мы должны употребить все умения,
чтобы эта дуэль не состоялась»; «А что должно делать общество?»; « Я зоолог, или социолог, что одно и то же, ты – врач;
общество нам верит; мы обязаны указывать ему на тот страшный
вред, каким угрожает ему и будущим поколениям
существование
14
И.А. Трофимова
госпож … вроде этой Надежды Ивановны»; «– А по-моему, мы
обязаны помогать нашим близким! – крикнул Самойленко».
Аналогичные примеры употребления предикатива должен мы
находим в некоторых других рассказах. Ср.: «Почему трезвый и
сытый покойно спит у себя дома, а пьяный и голодный должен
бродить по полю, не зная приюта?» («Воры»); « Нет, я не
фило-
соф, но проповедовать это должен каждый, потому что это разумно» («Палата №6»); «Каждый человек должен терпеть то,
что ему от судьбы положено («Огни»).
При изображении иных, более конкретных, бытовых ситуаций Чехов предпочитает использовать иные, «нейтральные», экспликаторы модального значения необходимости. Ср.: «– Надо
беречься, голубка. Я ужасно
боюсь за тебя» («Дуэль»); «Не сле-
дует баловаться. Надо себя в руках держать (там же); «Надо
будет завтра утром за доктором послать. Спи»; «Не нужно мне
ни дружбы, ни твоих лекарств, тупой человек!» («Палата №6);
«Фельдшер стал было думать о том, как встретят его в больнице
и что скажет ему
доктор; нужно было непременно думать об
этом и приготовить заранее ответы на вопросы, но мысли эти
расплывались и уходили прочь» («Воры»).
Итак, проведенный анализ показал, что изменения в содержательно-стилевой манере творчества Чехова рассматриваемого периода нашли непосредственное отражение в характере функционирования экспликаторов субъективно-модальной оценки, что
наиболее
наглядно проявилось в эволюционных особенностях
экспликации собственно модальных значений.
1
Кройчик Л.Е. Поэтика комического в произведениях А.П. Чехова. Во-
ронеж: Изд-во Воронежск. ун-та, 1986. С. 45.
2
Чудаков А.П. Поэтика Чехова. М.: Наука, 1971. C. 51.
3
Вартанова К.В. Драматургия Чехова и американский театр. М.: Искус-
ство, 1983. С. 36.
4
Сухих И.Н. Проблемы поэтики А.П. Чехова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1987.
5
См.: Трофимова И.А. Особенности реализации субъективно-модальной
оценки в ранних произведениях А.П. Чехова // Функционирование лексических единиц и грамматических категорий в русском языке: Материалы ежегодного научного семинара аспирантов. Калининград: Изд-во
Калинингр. ун-та, 2003.
147
Структура текста и семантика языковых единиц
6
Сухих И.Н. Проблемы поэтики А.П. Чехова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1987.
С. 157.
7
Теуш В.А. Этюды о мастерстве Чехова: Как убили Варькину душу // Че-
ховиана: Чехов в культуре ХХ века. М.: Наука, 1993. С. 181.
8
Цит. по: Катаев В. Проблемы интерпретации творчества А.П. Чехова.
М.: Изд-во МГУ, 1984.
9
См.: Чернова С.В. Предложения с безличной формой глагола и инфи-
нитивом в современном русском языке: Автореф. дис. канд. филол. наук. М., 1982. С. 6.
10
Согласно этимологическим данным, должен восходит к др.-рус.
дължьнъ, которое в свою очередь образовано от дългъ, восходящего к
прасл. *dъlgъ, родственного гот. dulgs “долг”, ирл. dligim «заслуживаю,
притязаю» (Сл. Фасмера, Сл. Черных).
148
СОДЕРЖАНИЕ
Берестнев Г.И. Две базисные функции слова самый –
модификатора зоны внимания в пространственной
и временной сферах .................................................................. 3
Бабенко Н.Г. Эхо классической зауми в языке поэзии
конца ХХ века ...........................................................................
Шестакова Л.Л. «Я иду дорогой скорбной…»:
Из киммерийской лирики М. Волошина ................................ 30
Вертелова И.Ю. Номинации уныния и скуки
языке .......................................................................................... 39
Камалетдинова Е. Т. Образные номинации главного героя
в романе В.В. Набокова «Лолита» .......................................... 46
Вертинская О.М. «Гумберт оценивающий»: Эмоционально-
оценочная лексика в романе В. Набокова «Лолита» .............
Лукьяненко И.Н. Цветообозначения природных явлений
в произведениях Набокова ....................................................... 71
Рябкова Е.Г. Семантическое поле памяти в романе
В. Набокова «Отчаяние» ..........................................................
Позднякова Н.М. «Снилось красное»: Цветообозначения
красного тона в книге Ю. Буйды «Прусская невеста» .......... 89
Сивкова А. В. Семантический параллелизм в структуре
«демонических» образов у Гоголя: Чубарый конь
в «Мертвых душах» и черт в «Ночи перед Рождеством» –
«одно и то же лицо» .................................................................
Брагина Н. Музыка «Реки Потудань»: К проблеме
возможности применения методологии музыковедческого
анализа к литературному тексту ............................................. 120
в русском
12
59
81
107
149
Бабулевич С.Н. Семантическая сотнесенность русских
цветообозначений синий – голубой и их польских
эквивалентов błękitnу –niebieski ............................................... 133
Трофимова И.А. Эволюция экспликаторов
субъектвно-модальной оценки в произведениях
А.П. Чехова 1886 – 1895 гг. ..................................................... 140
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]