Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Структура текста и семантика языковых единиц. Сборник научных трудов
.pdf
Н. Брагина
трогательных, пронзительных и грустных рассказов писателя
этого периода – «Река Потудань». Лиризм «Реки Потудань», особая атмосфера потаенного чувства, недосказанности, скрытой
глубины эмоций позволяет воспринять рассказ, как музыку, воображением и интуицией достраивая экзистенциальные миры,
поданные в прозе лишь намеком, отсылающие к многомерным
глубинам текста, где смысл раскрывается через сложные ассоциативные
ряды, систему лейтмотивов, динамическую сопряженность образов и тем. При этом «Река Потудань» – один из самых «тихих» рассказов Платонова. Герои его крайне немногословны, а произносимые ими слова почти лишены смысла. «Ну,
как там буржуи и кадеты?» (с. 582)
2
, – спрашивает отец вернув-
шегося с войны сына. Старая учительница «говорила что-то о
просвещении народного ума и о ремонте школьных печей»
(с. 582), поя чаем своего робкого жениха, и за этими жалкими речами герои спасаются от переполняющих душу чувств. Когда же
чувство овладевает героем, он погружается в страстное молчание,
которое
эти простые, с детской, наивной душой люди почти не в
состоянии осознать. «Старик молчал около сына в скромном недоумении своей любви к нему» (с. 582). Звуки внешнего мира с
трудом проникают в их экзистенциальное пространство в виде то
разноголосицы базарной толпы, доносящейся до героя как с другой планеты, то
привычного шуршания маленькой, незаметной
домашней жизни: старческий кашель, стук молотка, старинный
напев сверчка. Иногда герой хочет вместить в себя весь мир с его
голосами реальной жизни, не понимая самодостаточности своего
внутреннего пространства, но звуки внешнего мира бессильны
разрушить ауру тишины. «В феврале, просыпаясь утром, он прислушивался – не жужжат ли уже
новые мухи, а на дворе глядел
на небо и на деревья соседнего сада: может быть, уже прилетели
первые птицы из дальних стран. Но деревья, травы и зародыши
мух еще спали в глубине своих сил и в зачатие» (с. 594). Впервые
по возвращении с войны подойдя к дому Любы, Никита «думал,
может быть, кто-нибудь заиграет на пианино внутри дома,
что,
тогда он послушает музыку. Но в доме было тихо и ничего неизвестно» (с. 584). Так в рассказе возникает антиномия звучания и
тишины, и звуки реального мира, включая саму музыку, бес-
121
Структура текста и семантика языковых единиц
сильно стихают перед экспрессией молчания. Но именно эта атмосфера тишины, sotto voce, заставляет напряженно вслушиваться в рассказ, улавливать нюансы интонации там, где нет никакой словесной подсказки, где реальные звуки не заглушают
звучащей тишины.
Часть вторая. Musica humana
Эпически-повествовательный тон рассказа, его структура,
вызывают ассоциации с музыкальным жанром романтической
баллады, где
неспешность и спокойная объективность тона начального изложения контрастирует эмоциональному накалу
внутренних разделов формы. Так, рассказ открывается небольшим вступлением: солдаты возвращаются с войны и видят мир
вокруг себя изменившемся, т.к. изменилась их душа за прошедшие страшные годы. «Они шли с обмершим, удивленным сердцем, снова узнавая поля
и деревни, расположенные в окрестности
по их дороге; душа их уже переменилась в мучении войны, в болезнях, в счастье победы, – они шли теперь жить точно впервые… они выросли от возраста и поумнели, они стали терпеливей и почувствовали внутри себя великую всемирную надежду»
(с. 579). Это вступление определяет всю
форму рассказа, его основную концепцию: уход героя из привычной среды, прохождение через испытание страхом, унижением, почти смертью, – и
возвращение с обновленной душой к почти забытой форме жизни, что дает ему надежду на обретение гармонии и счастья.
В экспозиционном разделе сконцентрированы основные темы
и мотивы, составляющие дальнейшую ткань повествования
Здесь очевидно просматривается романтическая триада: два
главных героя (Никита и Люба), образы контрастные и динамически сопряженные, – и рок, фатальная предопределенность, тяготеющая над судьбами этих героев.
Никита, «человек со скромным, как бы постоянно опечаленным лицом» (с. 579), – фигура внутренне двойственная. Элегическая простота его доброго, мягкого характера соединяется с
особой «сосредоточенностью молодости» (с. 580), предполагающую
приобщенность его к высшей, надбытовой сфере. Эту двойствен-
.
122
Н. Брагина
ность подчеркивает параллелизм с фигурой отца. Отец – тот же
Никита, но уже утративший возможность воспринимать метафизическую сторону жизни или никогда не обладавший ею. Мелкие
движения, тихие, бессвязные звуки сопровождают старика, говорят о рассеянной суетливости, боязни остановиться, замолчать и
услышать и осознать нечто слишком значительное, чтобы вместить его в
себя. «Старик просыпался долго, помаленьку, бережно одевался, умывался, вздыхал, топтался, убирал комнату,
выходил наружу, смотрел там погоду и возвращался» (с. 581).
В конце концов отец перенимает на себя всю бытовую, реальную,
приземленную сторону натуры Никиты, что дает возможность
возвысить фигуру главного героя до романтического символа.
Никита – человек тишины. Гармония мира
интуитивно ощущается им, погружая его в длительное молчание. Не случайно исходной интонацией для развития этого образа оказывается фраза:
«Фирсов уснул в тишине глухого места» (с. 580). Этот сон, когда
«теплота жизни словно потемнела в нем» (там же), дает проек-
цию дальнейших метаморфоз его души: одиночество, немота,
забвение себя и
погружение в небытие. При этом двуединство
«отец – сын» постоянно подчеркивается всей сюжетной основой
рассказа, их линии жизни развиваются параллельно, контрапунктически. Отец прежде хотел жениться на учительнице и брал Никиту с собой в гости, где тот и увидел впервые Любу. Потом Никита уходит жить к Любе, и отец
навещает сына у его невесты.
После смерти Жени Никита несет гроб к Любе, т.к. не знает, где
живет ее подруга. Спустя несколько месяцев отец Никиты везет
шкаф на квартиру невесты своего сына. Тут тема «отец – сын»
полифонически сопрягается с темой «жизнь – смерть», или «время – вечность», т.к. гроб
в данном случае – символ смерти и потому принадлежность вечности, тогда как шкаф – предмет обыденной жизни, мотив быстротечный и преходящий: был когда-то
шкаф у матери Любы и исчез, а теперь отец везет новый шкаф в
подарок молодым. «На глазах старого столяра жизнь повторялась
уже по второму или по третьему
своему кругу» (с. 594).
Другую героиню рассказа – Любу – мы видим глазами Никиты. Это типичный романтический идеал, непостижимо прекрасный и болезненно хрупкий на фоне грубой и тоскливой жиз-
123
Структура текста и семантика языковых единиц
ни. «Ее чистые глаза, наполненные тайною душою, нежно глядели на Никиту, словно любовались им. Никита также смотрел в ее
лицо, и его сердце радовалось и болело от одного вида ее глаз,
глубоко запавших от житейской нужды и освещенных доверчивой надеждой» (с. 585). Имя Люба в рассказе практически
заменяет слово «любовь
». О любви здесь молчат, чувство вслух
никто не называет от благоговения и страха перед его безмерностью и от ощущения неловкости и неумения передавать словами
потаенную жизнь души.
Для Никиты Люба – существо нездешнее, чудом спустившееся к нему из запредельной высоты. Быть рядом, часами молча
созерцать, впитывать всем существом этот
образ: девушка, читающая при неверном свете печки таинственные медицинские
книги, «желая поскорее приобрести высшее знание» (с. 585). Интересна самодостаточность этих персонажей и всей коллизии их
взаимоотношений. Все остальные фигуры, возникающие в повествовании, – стертые фантомы, безликие тени, возникающие и
исчезающие бесследно. Странно звучит недоуменный вопрос Никиты при упоминании о
Жене, подруге Любы: «А что, она вам
нужна?» (с. 586). Аналогично реагирует и отец на известие о
смерти Жени: «Да чума с ней» (с. 590).
Но в экспозиции возникает еще один мотив, неперсонифицированный, но имеющий решающее значение в драматургии рассказа. Это тема кошмарного сна, сна вещего, предвосхищающего
будущие трагические события. «
Ему приснился сон, что его душит своею горячей шерстью маленькое, упитанное животное…
Это животное, взмокая потом от усилия и жадности, залезло
спящему в рот, в горло, стараясь пробраться цепкими лапками в
самую сердцевину его души, чтобы сжечь его дыхание» (с. 580).
Этот мотив в дальнейшем получает широкое развитие в теме
больного Никиты, когда Люба пытается согреть его своим
бреда
телом, и далее – в теме супружеских ночей, приносящих страдание обоим героям и заставляющих Никиту покинуть дом и бежать от своего счастья, коего он так долго ждал.
Таким образом, экспозиционный раздел повести содержит не
только показ изначальной расстановки сил для будущей
фабулы,
но и завязку драмы. Точнее, две завязки: на уровне физическом –
124
Н. Брагина
встреча Никиты и Любы после долгой разлуки, на уровне метафизическом – сон как предвестие неизбежной катастрофы.
Развивающий раздел повести (выполняющий функцию музыкальной разработки) содержит несколько контрастных эпизодов,
в которых основные темы, намеченные в экспозиции, претерпевают трансформацию, вбирают в себя новые мотивы, обогащаются и контрапунктически переплетаются. Разработка начинается
, как бы исподволь, с почти точного повторения экспозици-
тихо
онного мотива. Никита «разжег железную печку, чтобы был свет
для занятий» (с. 587). Мотив тихого молитвенного созерцания
читающей Любы приобретает здесь силу, расцветает. «Никита
только следил за правильным горением огня, и лишь время от
времени – не часто – он смотрел в лицо Любы, но
затем опять подолгу глядел на огонь, потому что боялся надоесть Любе своим
взглядом. Так время шло, и Никита думал с печалью, что скоро
оно пройдет совсем, и ему настанет пора уходить домой» (с. 587
– 588). Но к мотиву созерцания присоединяется тема томления,
тема нетерпеливого ожидания, – и вся атмосфера повествования
наполняется острыми,
диссонирующими интонациям, темп ускоряется, начинается нервное agitato: «в эти пустые вечера (когда не
посещал Любу. – Н.Б.) Никита вынужден был ходить по десять,
по пятнадцать верст, несколько раз вокруг своего города, желая
удержать себя в одиночестве, вытерпеть без утешения тоску по
Любе и не пойти к ней» (с. 588). Образ тишины
совсем разрушается, когда Никита, будучи в гостях у Любы, начинает суетливую
деятельность, уподобляясь своему отцу: растопка печи, приготовление еды, вплоть до варки в течение целой ночи студня из
купленной в ближней деревне коровьей ноги. Чувство к Любе
превращает Никиту-созерцателя в Никиту-деятеля, всеми силами
старающегося облегчить девушке бытовую
сторону жизни, чтобы
ничто не мешало ей заниматься ее таинственными учеными делами. Нагнетание напряжения приводит к кульминации и срыву,
когда, после таинственной фразы Любы: «Ну, будет вам, нельзя
так мучиться, когда я еще жива» (с. 591), – он отрекается от нее,
допуская немыслимое кощунство: «Что она такое особенное – на
свете великие
миллионы живут, еще лучше есть! Она некраси-
вая!» (там же). И сразу за этим эпизодом начинается горячечный
125
Структура текста и семантика языковых единиц
6
бред. Маленькое горячее шерстяное животное из первого сна вырастает до страшных фантомов, едва не погубивших Никиту. (Так
в симфониях Чайковского в момент наивысшего напряжения лирического чувства тема рока врывается ревущей медью – и мир
рушится, путь к восстановлению гармонии идет через страдание,
а иногда и смерть героя).
Здесь рок борется
с любовью. Тема любви теряет свою
тихую, иконописную красоту и становится деятельной и активной. Люба приезжает к Никите, всячески хлопочет вокруг него в
попытках прогнать болезнь, увозит на извозчике к себе домой и,
наконец, «ложится к больному под одеяло, потому что Никита
дрожал от лихорадки, и надо было согреть
его» (с. 592). Это как
бы первая попытка полного слияния мотивов Никиты и Любы,
делающая неизбежными дальнейшие события: свадьбу героев, их
совместную супружескую жизнь в доме Любы.
Следующий эпизод начинается как нежная идиллия: выздоровление Никиты, неспешные прогулки по берегу Потудани.
Время останавливается, как река Потудань, но иногда «Никита
ложился животом и
смотрел вниз под лед, где видно было, как
тихо текла вода» (с. 593). Так, под внешне спокойным, терпеливым ожиданием окончания Любиной учебы, после чего молодые
поженятся, таится сдержанный чувственный поток, и так же, как
по весне разливается Потудань, долго сдерживаемые эмоции
должны прорваться наружу. Но экзамены у Любы закончились
раньше,
чем лед тронулся на Потудани, чувства еще не достигли
высшего накала, и вместо гармонии и счастья молодые испытывают ощущение глубокого смущения и старательно скрываемой
тоски. Композиционно это решено на уровне сложнейшей мотивной разработки, ассоциативных связей и смысловой полифонии.
Фатальная тема сна здесь только угадывается, звучит угрожающим намеком, но
именно она оказывается движущей силой данного эпизода композиции: «Наутро Никита встал спозаранку. Он
подмел комнату, затопил печку, чтобы скипятить чайник, принес
из сеней воду в ведре для умывания и под конец не знал уже, что
ему еще сделать, пока Люба спит» (с. 596). Этот период почти
дословно повторяет утренние действия
отца Никиты, описанные
ранее, когда тот был неудавшимся женихом матери Любы. Темы
12
Н. Брагина
главных героев нигде не сливаются, напротив, постоянно подчеркивается их автономное, контрапунктическое развитие. «Не унывай, не стоит, – сказала она, улыбаясь. – У нас с тобой все наладится». – «Давай я пол вымою, – попросил Никита, – а то у нас
грязно» (с. 596). И далее: «…их общая жизнь пошла по своему
времени. Люба лечила
людей в больнице, а Никита делал крестьянскую мебель. В свободные часы и по воскресеньям он работал
на дворе и по дому, хотя Люба его не просила об этом… и т. д.»
(с. 598). Более того, в их отношениях с окружающим миром начинает звучать фальшь, обман. Люба держится с подружками
на
работе солидно, как истинная женщина, узнавшая чарующую
тайну и упоительное счастье замужества по любви. Никита просит отца сделать детскую мебель, поскольку у них, наверно, скоро дети пойдут. В эту полифонию вплетается тема реки, как знак
ожидания, стремления и тоски Никиты. Полностью погруженный
в решение бытовых, сиюминутных задач,
он, закончив всякую
монотонную работу, «лег вниз лицом на кровать и стал считать,
сколько времени осталось до вскрытия рек, чтобы утопиться в
Потудани» (с. 597).
Таким образом, второй раздел разработки – своеобразное фугато, начатое прозрачно и светло, но подключение новых голосов, уплотнение фактуры, насыщение ткани диссонантностью
создает вязкий, медленный и тяжелый
поток, погружая в атмосферу безысходного уныния и тоски. Это эмоциональное нагнетание оказывается непосильным для героев, приводя Никиту к
бегству, а Любу доводя до попытки самоубийства.
Последний раздел разработки – эпизод, связанный с уходом
Никиты. Максимальное сгущение трагических красок, обилие
страшных подробностей беспросветного существования героя
вдали от привычного уклада жизни
символически воспринимаются как смерть души героя. Его немота возвращает к часам
безмолвия, проведенным героем в доме Любы в первый период
еще не осознанного, но полностью захватившего душу Никиты
чувства. Но то была немота невыразимого восторга, здесь – невыразимой тоски одиночества. Жизненные силы покинули героя, на смену интенсивной душевной работе
приходит забвение,
мыслимое только в смерти: «Он слабо теперь чувствовал самого
127
Структура текста и семантика языковых единиц
себя и думал немного, что лишь нечаянно появлялось в его
мысли. К осени, вероятно, он вовсе забудет, что он такое, и, видя вокруг действие мира, – не станет больше иметь о нем представления; пусть всем людям кажется, что этот человек живет
себе на свете, а на самом деле он будет
только находиться здесь
и существовать в беспамятстве, в бедности ума; в бесчувствии,
как в домашнем тепле, как в укрытии от смертного горя»
(с. 603). И лишь достигнув самой глубины отчаяния, потеряв
все, что было дорого и любимо, выпив до дна чашу одиночества, герой находит силы для возвращения. Так солдаты в
начале рассказа возвращаются с войны, где они видели смерть так
близко, что потеряли даже страх перед ней, души их растворились в беспредельном фатализме, и удивленно смотрят они на
оставленный когда-то мир, почти не узнавая его, но этот мир
дает им надежду на возрождение.
Последний раздел рассказа, тематически
связанный с его началом, скрепляет архитектонику композиции и представляет собой своего рода репризу-коду. Никита снова встречает отца, и
снова отец рассказывает ему о Любе. «Никита думал о Любе, и
опять его сердце наполнялось горем и силой» (с. 604). Сжатая
концовка рассказа подчеркивается и быстрым темпом: «Выйдя из
слободы, Никита
побежал по безлюдному уединенному большаку. Утомившись, он шел некоторое время шагом, потом снова
бежал в свободном легком воздухе по темным полям» (с. 604 –
605). Реминисценцией проходят все основные мотивы композиции, но с новой, мажорной, окраской. Герой видит дом, детскую
мебель, Любу, лежащую под одеялом, укрытую с головой. Тема
любовного томления
приобретает жизнеутверждающий характер.
«Он пожелал ее всю, чтобы она утешилась, и жестокая, жалкая
сила пришла к нему… Он почувствовал, что сердце его теперь
господствует во всем его теле и делится своей кровью с бедным,
но необходимым наслаждением» (с. 605). После этой завершающей кульминации музыка повествования растворяется в тишине,
наполненной отзвуками
привычных, теплых мотивов: «Никита
отворил печную дверцу, чтобы свет выходил наружу»… «Растопи печку посильнее, а то я продрогла, – попросила Люба»
(с. 606).
128
Н. Брагина
Часть третья. Musika mundana
Рассмотрев структуру рассказа как литературный аналог романтической музыкальной композиции, мы вскрыли первый глубинный
смысловой пласт, непосредственно связанный с фабулой произведения, передающий через мотивную драматургию коллизию взаимоотношений героев, раскрывающий мотивацию их поступков на интуитивном, подсознательном уровне. Но в прозе Платонова, безусловно, присутствует еще один
ассоциативный ряд, уводящий к мифологической основе поэтики автора, где действуют уже не реальные люди в реальных обстоятельствах, а некие архетипы, и каждый
момент повествования вырастает до уровня символа. Так, «музыка
человеческая» соотносится с «музыкой мировой», где нет движения
во времени и ограниченного бытового пространства, где «звучание»
есть не физический
звук, а приобщение к гармонии мироздания, из
которой только и может родиться истинная музыка. При таком рассмотрении взаимоотношения главных героев рассказа приобретают
смысл вечной полярности мужского и женского начала как противостояния духа и материи. Архетипические черты в образе Никиты
Фирсова подчеркнуты тем, что герой постоянно пытается вырваться
потока времени в вечность. Символом времени в рассказе явля-
из
ется река Потудань
3
, водный поток. Время таит в себе коварство и
обман. Периодически река скрывает свое течение под неподвижным
ледяным покровом, и время будто останавливается, но Никита, наделенный духовным зрением, видит сквозь лед, «насколько счастлива река Потудань, потому что она уходит в море» (с. 593), где
водный поток растворяется в бесконечности. Никита
показывает
своей подруге это потаенное течение и приобщает ее к тайне далеких стран, « в которых сейчас растут цветы и поют птицы» (там же).
Не открывает ли он Любе видение рая? «Подумав об этом немного,
Люба велела Никите тотчас же встать со льда; Никита ходил теперь
в старом отцовском пиджаке на
вате, он ему был короток, грел мало,
и Никита мог простудиться» (с. 593). Итак, расстановка сил по отношению ко времени и вечности, к возвышенному и земному, духу
и материи становится очевидной. Платонов подчеркивает это стилистически: нарочитый бытовизм последней фразы диссонирует с
129
Структура текста и семантика языковых единиц
эпическим характером описания течения Потудани. Герои живут с
разным ощущением времени: Люба всегда спешит, Никита – ждет.
Он ждет наступления сумерек, чтобы Люба перестала читать книгу,
ждет весны, когда вскроется Потудань, чтобы утопить в ней свое горе, но и оттягивает момент самоубийства, «пока Люба его терпит».
В сущности, впереди у него
вечность, он интуитивно ощущает свою
причастность миру горнему, где «времени больше не будет».
Но Никита не осознает себя носителем высшего духовного
начала, находясь как бы между двумя мирами. То, насколько его
внутреннее мироощущение далеко от реального дольнего мира,
становится очевидным из роковой ошибки: он воспринимает Любу как святую. Ничего
плотского, грубо мужского нет в его созерцании Любы, читающей Книгу. Эта Книга для Никиты – источник высшего знания. Какая мрачная ирония заключена в неожиданном открытии (читателя – не Никиты), что книга Любы –
учебник по гистологии! Он так заворожен благоговением перед
Любой, что не чувствует даже грубого кокетства и разжигания
мужской
чувственности в ее отношении к нему. «Изредка Люба
трогала, шевелила его, бегала от него по комнате, и тогда – после
игры – Никита осторожно целовал ее в щеку» (с. 593).
Именно ошибка в понимании сущности Любы заставляет Никиту предаваться рядом с ней энергичной, суетной деятельности.
Он увидел в ней высшее духовное существо
и не вынес сияния,
кое сам себе вообразил. Как говорил преп. Симеон Новый Богослов, «когда душа, заключенная отовсюду в чувственное, выглянет когда-нибудь умом своим, как сквозь окно, во вне-чувственное… то, не вынося блистания Божественного непокровенного
света, тотчас трепетать начинает умом своим, вся прячется в саму
и убегает как бы в дом какой под покров чувственного и че-
себя
ловеческого»
4
. Но здесь сам Никита – носитель света. Мы уже
рассматривали лейтмотив разжигания печи – чтобы дать свет, а
не тепло. «Никита растопил печку для освещения тетрадей огнем» (с. 586) – и дальше: «стараясь, чтобы тепла было поменьше,
а света побольше» (с. 588). Люба же постоянно нуждается в тепле, то кутаясь в старый материнский
жакет, то закрываясь с головой одеялом. Она боится света, интуитивно чувствуя, что он
отдаляет от нее Никиту, лишая ее чувственной власти над ним.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]