Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Структура текста и семантика языковых единиц. Сборник научных трудов
.pdf
Н. Брагина
Не случайно вечером свадебного дня, когда «Никита хотел затопить печку для освещения», Люба сказала: «Не надо, я ведь уже
кончила учиться, а сегодня наша свадьба» (с. 596).
Все существование Никиты – разрывание между миром горним, видение которого он несет в себе, и миром дольним. В дольнем мире – любовь, Люба, доверие
и привязанность отца, в горнем – одиночество, забвение, аскеза и близкое созерцание вечности. Этот мир суров, даже страшен, но он посылает Никите свои
знаки, которым герой следует интуитивно, почти никогда не в
силах их разгадать. Проводник в мир отшельничества и забвения,
мир смерти и вечности, персонифицирован в образе бродяги-
нищего, дважды попадающегося на пути героя. Впервые Никита вовсе не видел его, «уснув в тишине глухого места». Он не заметил,
как «какой-то бродяга-человек переступил через него и, не тронув спящего, не заинтересовавшись им, пошел дальше по своим
делам» (с. 580). Но сразу после этого Никита проснулся в
ужасе
от кошмара: ему символически был показан его дальнейший
жизненный путь. Но Никита знака не понял. Еще раз нищий бродяга уводит Никиту от Любы на мученический путь: «прохожий
нищий шел с полной сумой посреди улицы. Никита отправился
вослед этому человеку, чтобы иметь смысл идти куда-нибудь»
(с. 600). Здесь уже
сквозит некое понимание, обретение высшего
смысла. Уход в себя необходим Никите как возвращение к себе,
сокрытие в своем «я», где умирают страсти и постепенно воцаряется гармония самодостаточного одиночества. Полная отверженность Никиты от мира подчеркивается не только его немотой и
почти полной потерей физической чувствительности, но и тем,
он находит свое убежище в самой гуще базарной площади.
что
Мельтешение окружающего мира уже никак не затрагивает его.
Между этими крайними точками прямого соприкосновения с миром духа Никита получает призывы из вечности и тогда, когда хочет
утопиться в Потудани, чтобы слиться с ее холодным потоком, и в момент отречения от
Любы. Последовавшее за тем бегство в болезнь
воспринимается как возможность сохранить в неприкосновенности
душу и тело для жизни вечной. «Болезнь все время стремилась увлечь
его на сияющий, пустой горизонт – в открытое море, чтоб он там отдохнул на медленных, теплых волнах» (с. 592). Но горний мир стра-
131
Структура текста и семантика языковых единиц
шит Никиту, он не вмещает в себя его чрезмерности и потому, вспоминая и призывая теплую, добрую Любу, он держится «как утомленный пловец за отвесный берег, то утопая, то спасаясь» (там же). Люба
приходит к нему со всей силой чувственной теплоты, поит горячим
отваром, ложится к нему в постель и
согревает своим телом. Сияю-
щий, пустой горизонт отступает.
Чувственный, приземленный, бытовой мир Любы тоже имеет
союзника в лице отца Никиты, его двойника-антипода. Отец приводит Никиту впервые в дом Любы, а далее выступает как вестник, заставляя Никиту быстро действовать, врываясь в его уединение, постоянно толкает его к
Любе. Именно отец приносит Никите известие
от Любы, что она готова стать его женой, и он же прерывает его
добровольное отшельничество перед последним, окончательным
возвращением. Интуитивное стремление соединиться с вечностью
оказалось бессильно перед притягательностью чувственного влечения. Спустившись с высоты одиночества в среду, где естественно и
привычно чувствует себя двойник-отец
, познав «жестокую и жалкую силу» (с. 605), Никита «не узнал от своей близкой любви с Любой более высшей радости, чем знал ее обыкновенно» (с. 605). Последним отблеском нездешнего света выглядит попытка Никиты
разжечь печь для освещения, «чтобы свет выходил наружу». «Растопи печку посильнее, а то я продрогла», – попросила
Люба (с. 606).
Так рассказ «Река Потудань» становится очередной вариацией
важнейшей темы, пронизывающей все творчество Платонова: темы
перевернутого мира. Проблему «верха и низа» у Платонова исследует Л. Карасев в статье «Вверх и вниз» (Достоевский и Платонов):
«Упасть и подняться для Платонова в известном смысле одно и то
же: верх и
глубины»
низ сливаются для него в чаемом и предельном горизонте
5
. Однако нам видится не просто относительность верха и
низа, но прямое перемещение пространства, где всякое стремление
вверх уводит в беспросветную глубину. Желание Никиты соединиться с Любой, которую он почитает как высшее существо, заставляет его опуститься из холодной высоты одинокого существования в
убогий бытовой мир своего отца, вновь научиться
говорить простые
и ничего не значащие слова, тогда как «там» его прибежищем была
немота. Никита повторяет на уровне мелодрамы путь героев социальных утопий Платонова, где люди, желающие возвести башню,
132
Н. Брагина
зарываются в утробу котлована, а жители небесного града Чевенгура должны долго идти под уклон, чтобы достичь заветного места.
В такой искаженности восприятия пространства присутствуют и социальные, и психологические предпосылки, но это тема совершенно
другого исследования.
1
Обе статьи цитируются по изданию: «Страна философов» Андрея Пла-
тонова: Проблемы творчества. М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 2000. Вып. 4,
юбилейный.
2
Все цитаты и номера страниц из рассказа А. Платонова «Река Потудань»
даны по изданию: Платонов А. Избр. произв. М.: Экономика, 1983.
3
«Потудань» – по ту сторону данности? – Н.Б.
4
Цит. по: Фудель С. Путь отцов. Изд. Сретенского монастыря, 1997. С. 13.
5
Цит. по: «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творче-
ства. М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 2000. Вып. 4, юбилейный. С. 175.
С.Н. Бабулевич
(Калининград)
СЕМАНТИЧЕСКАЯ СОТНЕСЕННОСТЬ РУССКИХ
ЦВЕТООБОЗНАЧЕНИЙ СИНИЙ – ГОЛУБОЙ И ИХ
ПОЛЬСКИХ ЭКВИВАЛЕНТОВ BŁĘKITNУ –NIEBIESKI
На материале русских и польских художественных текстов с
привлечением этимологических данных устанавливается специфика функционирования русских цветообозначений синий – голубой и их польских эквивалентов błękitnу – niebieski как компонен-
тов соответствующих синонимических микрорядов.
Системные связи и отношения пронизывают, как известно, все
языковые уровни без исключения. В связи с этим «вопрос о предметно-смысловых связях слов в лексической системе языка... является одним из самых трудных...»
1
. Так, например, в работах
Р.В. Алимпиевой, посвященных рассмотрению специфики системной организации лексики родственных языков в процессе художественного перевода, справедливо отмечается, что проблемы
лексикологии (в том числе сравнительной) не могут быть решены
сопоставлением отдельных лексем, сравниваться должны опре-
133
Структура текста и семантика языковых единиц
деленные микросистемы2. В рамках данной статьи предпринята
попытка установления характера семантической эволюции русских
цветовых лексем синий, голубой как членов определенной лексикосемантической микроструктуры в их системной соотнесенности с
эквивалентными польскими лексемами błękitnу, niebieski.
Очевидное соответствие словарных характеристик, отобранных
для анализа русских и польских прилагательных (błękitny, niebieski в
польско-русских словарях
определяются как «голубой», «светло-синий»), свидетельствует, на первый взгляд, об их абсолютном сходстве. Однако между семантикой значения и семантикой как явлением системным имеются существенные различия. Так, каждое из
рассматриваемых слов польской микросистемы не равно семантически ни русскому голубой, ни русскому синий, поскольку системные
отношения, связывающие, с
одной стороны, слова голубой, синий, а
с другой – błękitny, niebieski, неадекватны. Для слов синий, голубой в
их системной сопоставленности важно то, что они не тождественны
по степени своей семантической напряженности. Это достаточно
отчетливо обнаруживается при сопоставлении, например, следующих есенинских текстов: «Васильками сердце светится, Горит в нем
бирюза, Я
играю на гармонике Про синие глаза» (I, 69)3 и «Только и
было в нем, что волосы как ночь да глаза голубые, кроткие» (II, 25);
«...загораются, как зори, в синем небе купола» (II, 11) и «И из лона
голубого, Широко взмахнув веслом, Как яйцо, нам сбросит слово
С проклевавшимся птенцом» (II, 47); «Хорошо под осеннюю свежесть Душу-яблоню ветром стряхать И смотреть, как над
речкою
режет Воду синюю ветра соха» (I, 169) и «Голубые воды – твой покой и свет, гибельной свободы В этом мире нет» (II, 30). Общая
смысловая направленность приведенных контекстов позволяет судить о том, что передаваемые через посредство слова синий зрительные впечатления свидетельствуют о цвете высокой степени тональной насыщенности и яркости; напротив,
ощущением цветовой
мягкости, сдержанности в выявлении указанных выше признаков
характеризуются цветообразы, соотнесенные с лексемой голубой. На
первый взгляд, именно такой подбор примеров может показаться
случайным, поскольку в речевой практике нередки случаи предельного смыслового сближения данных лексем: известны позиции их
взаимозаменяемости даже в пределах одного контекста (ср., на-
134
С.Н. Бабулевич
пример, строки из стихотворения С. Есенина «Иорданская голубица»: «Славлю тебя, голубая, Звездами вбитая высь…» И здесь же:
«Синюю звездочку свечкой Я пред тобой засвечу» (II, 50)). Однако
наши выводы не случайны. Качественно-количественный анализ
примеров употребления лексем синий, голубой в наиболее значимых произведениях русской классической и современной литературы позволяет
утверждать, что именно отмеченные свойства
лежат в основе их семантической противопоставленности как членов единой лексической парадигмы. Объективность сделанных наблюдений наглядно подтверждается диахроническим аспектом соответствующего изучения. И здесь немаловажным является то обстоятельство, что наиболее определившейся смысловой зоной реализации для слова синий искони стала зона «водные пространства»,
в частности подзона «море». Такие реализации данного слова
и
встречаются уже в текстах XI – XII вв.
4
. По свидетельству
Р.В. Алимпиевой, эта зона по отношению к слову синий остается
наиболее характерной и для последующих этапов его семантического развития. Данное обстоятельство явилось надежным источником
индуцирования в семантической структуре рассматриваемого слова,
наряду с признаком тона, инвариантного признака «интенсивный»,
регулярно воплощаемого в своих вариантных признаках «яркий»,
«насыщенный», «высокая
степень цветового охвата». Отмеченная
семантика слова синий формировалась в непосредственной соотнесенности с семантикой слова голубой, для которого начиная с XVIII в.
наиболее частотной становится соотнесенность с зоной «небо», а
следовательно, и соотнесенность с менее интенсивным (по сравнению с обобщенным зрительным представлением о море) синим цветом. Тенденция к закрепленности
за более интенсивными оттенками
рассматриваемой тональности, характерная для слова синий, и за
менее интенсивными, но вместе с тем не переходящими в область
разреженных и тусклых, свойственная слову голубой, обусловливает
и специфику коннотативных возможностей данных слов: доминирующими коннотативными признаками первого становятся
признаки «яркий», «сильный», второго – «ласковый», «нежный».
Последнее в значительной степени
поддерживается этимологической и деривационной соотнесенностью лексемы голубой с лексемами голубь, голубчик, голубушка, приголубить и т. п.
135
Структура текста и семантика языковых единиц
6
Иная основа выявляется в истории формирования семантических
взаимоотношений польских лексем błękitny и niebieski. Лексема
błękitny (в звуковой огласовке błankitny) в польском языке появилась в
XV в. как книжное заимствование из чешского языка, восходящее в
свою очередь к лат. blanketus, blanchetus (Сл. Брюкнера, Сл. старопольского языка). Получив в соответствии с
этим определенную маркированность, она начинает функционировать в качестве средства литературного языка, закрепляясь постепенно за его различными жанрами, в том числе и за жанром поэтической речи. Так, например, по
данным Словаря языка А. Мицкевича, случаи ее употребления в соответствующих текстах от общего количества употреблений цветовых
прилагательных рассматриваемой ЛСГ
составляют 33 %, что более
чем в четыре раза превышает процент реализаций здесь цветового
ЛСВ лексемы niebieski. Находясь в тесной функциональной близости
с жанрами поэтической речи, слово błękitny должно было получить
наиболее активную системную соотнесенность со словом lazurowу.
С ним его объединяла общность западноевропейского происхожде-
5
, сфер преимущественного функционирования, а следовательно,
ния
и индуцируемая этим общность коннотативного потенциала.
В лексической системе польского языка, таким образом, появляются
слова-дублеты. Однако общеизвестно, что «существование слов, абсолютно идентичных во всех отношениях, неуловимо кратковременно. При такой идентичности одно из слов или исчезает... или между
ними начинается дифференциация»
6
. В данном случае язык избирает
второй путь. При этом начавшийся семантический процесс дифференциации получает отраженность прежде всего на стилистическом уровне, и если лексема lazurowу продолжает сохранять свою
особую маркированность, то ее синоним błękitny начинает постепенно
ее утрачивать. Но пока можно говорить лишь о количественных различиях: обе
лексемы по-прежнему тяготеют к высокой книжной речи,
разница, пожалуй, только в том, что у lazurowу данное свойство выявляется с большей отчетливостью и интенсивностью. В свою очередь,
по отношению к слову błękitny возникшая семантическая оппозиция
проявляется и в противоположной тенденции, обусловливающей его
дальнейшее стилистическое снижение: по наблюдениям польского
лингвиста А. Зарембы, данное слово утрачивает свой сугубо книжный
характер и уже не является редкостью в речи молодых
7
.
13
С.Н. Бабулевич
Все это, как можно полагать, создает весьма благоприятные усло-
вия для установления системных отношений цветообозначения
błękitny с формирующимся цветообозначением niebieski
8
. И в этой но-
вой лексической микросистеме семантически наиболее функциональным вполне закономерно оказывается ее член błękitny, что определяется не только его продолжающей сохраняться маркированностью, но
и характером преимущественной зональной соотнесенности. Так,
наиболее вероятностной зоной реализации слова błękitny становится
зона «небо». Смысловая выразительность слова błękitny как члена
рассматриваемой парадигмы во многом определяется и высокой частотностью его употребления при характеристике интенсивного огня и
света (ср., например, у В. Броневского: «Zaszumiało błękitną pogodą
promienami złocone powietrze» (O radości)
9
; у С. Жеромского «Na
rozłogi bez granic stąpiło srebrzyste światło tworząc jak gdyby szlak i
drogę prostą do tajemniczej a niezgłębionej ciemnicy oceanu. Poszła tą
drogą za oczyma uniesiona myśl człowiecza, sama jak błękitny, mistyczny
pył blasku księżyca» (Popioły).
Иные цветовые оттенки в соответствующих ситуациях передает слово niebieski: они, как правило, лишены и масштабности
распространения, и повышенной цветовой яркости. Ср., например, у К.
Галчинского: «Niebieskim cyferblatem świecił z wieży
zegar» (Маły koncert skrzypcowy), «...gwiazdy w niebieskich bluzach
wychodzą długim szeregiem» (Śmierć Andersena).
Более низкая степень смысловой интенсивности слова niebieski
по сравнению с błękitnу, думается, не является случайной, экскурс в
языковое прошлое свидетельствует о том, что она предопределена
исторически: первоначально, как отмечает Брюкнер, цветообозначение niebieski употреблялось весьма ограниченно, «реrwotnie tylko
"chmury" i "mgły" oznacza
łо» (Сл. Брюкнера, с. 359), то есть употреблялось для характеристики таких реалий, которые абсолютно исключают интенсивное проявление света и цвета.
Наблюдения над спецификой системной соотнесенности русских и польских цветовых лексем позволяют установить более
высокую степень эквивалентности, с одной стороны, между лексемами синий – błękitnу как семантически более интенсивными
, с
другой – между лексемами голубой – niebieski как менее интенсивными, что получает объективную отраженность в практике
137
Структура текста и семантика языковых единиц
художественного перевода: выражается в тенденции к передаче
более насыщенных и ярких цветовых ощущений, в оригинале
преимущественно обозначаемых русским словом синий, через
польское błękitnу (или его дериват błękit). Ср.: «Синий свет, свет
такой синий! В эту синь даже умереть не жаль» («Исповедь хулигана», II, 75) и «Błękitny zmierzch, błękitny w rozp
błękit i umierać lekko» (перевод Б. Ясенского, c. 127)
ływie linii. W taki
10
; «Вечером
синим, вечером лунным Был я когда-то красивым и юным», и да-
лее: «Сердце остыло, и выцвели очи… Синее счастье! Лунные
ночи!» (С. Есенин. Вечером синим, вечером лунным... I, 310) и
«W nосу błękitnej, w gwiaździstej nocy Byłem przed laty młody
kwitnący»; «Serce ostygło, oczy przekwitły. Nocy gwiaździsta!
Szczęście błękitne» (перевод Й. Вачкова, c. 257); «О Русь – мали-
поле И синь, упавшая в реку...» (С. Есенин. Запели тесан-
новое
ные дроги... I, 117) и «О Rusi, malowane pola, Błekicie utopione w
rzekach...» (перевод Т. Монгирда, c. 45).
Отмеченная смысловая соотнесенность польской лексемы
błękitnу с русской синий индуцируется и их положением в структуре соответственно польской и русской ЛСГ. Русская лексема
синий является признанной доминантой ЛСГ, польская
активно стремится ею стать
11
. Последнее обнаруживается не
błękitnу
только в случаях реализации данной польской лексемы в стилистически нейтральных текстах (ср., например, в романе С. Жеромского «Popioły»: «Na pendent żółnierz majesze pas niciany w
pręgi białe z błękitnym»), но и при ее возможном использовании в
качестве средства передачи оттенков собственно синего цвета
(ср., например, специфику перевода на польский
язык следующего есенинского текста: «Ревут валы, Поет гроза! Из синей мглы
Горят глаза» («Товарищ», II, 26) и «Ocean wre, Zadudnił grzmiot,
W błękitnej mgle Płonący wzrok» – перевод Т. Монгирда, с. 77).
В свою очередь о наличии особой семантической близости
между русской цветовой лексемой голубой и польской niebieski,
помимо отмеченного выше, свидетельствует и то, что обе они
поставлены в системными условия, почти исключающие появление
у них эмотивной окраски, определяемой коннотатами «величественный», «торжественный». Тем самым как русская семема голубой, так и польская niebieski оказываются внутренне подготов-
138
С.Н. Бабулевич
ленными к выражению противоположного эмоционального настроя, соответствующего интимной, камерной интонации.
Итак, системные отношения лексических единиц создают прочную основу для полноценного и в то же время семантически оправданного (не избыточного) функционирования каждой из них в языковой системе. Системные отношения в ЛСГ, принадлежащих различным славянским языкам, неповторимы, как
неповторим сам язык и
народ, его создающий. Поэтому любое семантическое изучение русских лексем в сопоставлении с их эквивалентами в других славянских
языках, способствуя установлению позиций общности в характере
системных отношений тех и других, вместе с тем позволяет выявить и
специфику семантической эволюции каждой из сопоставляемых лексико-семантических парадигм,
в том числе и парадигмы, в которую
входят русские лексемы синий, голубой.
Словари
1. Brukner A. Słownik etymologiczny języka polskiego. Warszawa, 1970.
2. Słownik Staropolski. Warszawa, 1953 – 1955. T. 1.
3. Słownik języka Adama Mickiewicza. Wrocław – Warszawa –
Kraków, 1962 – 1974. T. 1 – 8.
Источники
1. Broniewski W. Wiersze i poematy. Łódź, 1980.
2. Żeromski S. Popioły. Cz. III. Warszawa, 1987.
3. Gałczyński K. Wiersze. Warszawa, 1989.
1
Виноградов В. В. Лексикология и лексикография / Избр. труды. М., 1977.
2
Алимпиева Р.В. Становление лексико-семантических групп цветовых при-
лагательных в русском языке первой половины XIX в. // Вопросы семантики: Исследования по исторической семантике: Сб. науч. тр. / Калинингр. ун-т. Калининград, 1982; Алимпиева Р.В. Системная соотнесенность
ЛСГ прилагательных в русском языке как факт диахронии // XXI научная
конференция профессорско-преподавательского состава
ладов / Калинингр. ун-т. Калининград, 1989; Алимпиева Р.В. Взаимодействие русской и польской систем цветообозначений в аспекте художественного перевода // Polsko-wschodniosłowianskie powiązania kulturowe, literackie
i językowe: Materiały z międzynarodowej konf. naukowej. Olsztyn, 1995.
КГУ: Тезисы док-
139
Структура текста и семантика языковых единиц
3
Римской и арабской цифрами обозначены соответственно том и стра-
ница издания С. Есенина: Есенин С.А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1977 – 1980.
4
Бахилина Н. Б. История цветообозначений в русском языке. М.: Наука, 1975.
5
По данным Сл. Брюкнера, lazurowу – западноевропейское книжное за-
имствование XV века.
6
Филин Ф. П. Очерки по теории языкознания. М., 1982.
7
Zaręba A. Nazwy barw w dialektach i historii języka polskiego. Wrocław, 1954.
8
В качестве цветообозначения данная лексема начинает функционировать сравнительно поздно: по данным Словаря Брюкнера, еще в XV –
XVI вв. она известна лишь с исконным значением «niebiaski» – «небесный, неземной».
9
Библиографические данные произведений польских авторов приводятся в конце статьи.
10
Jesienin S. Poezje. Wybór Zemowita Federeckiego. Warszawa, 1975.
11
Следует отметить, что ЛСГ цветовых прилагательных со значением
синего тона в польском языке в силу ряда причин утратила свою доминанту. В настоящее время ни один из ее членов не может в полной мере
претендовать на данную poль, в том числе и ее наиболее частотные члены błękitny, niebieski:
первому мешает занять место доминанты не до
конца преодоленная маркированность, второму – живая внутренняя
форма, хотя движение к центру характерно для них обоих.
И.А. Трофимова
ЭВОЛЮЦИЯ ЭКСПЛИКАТОРОВ
СУБЪЕКТИВНО-МОДАЛЬНОЙ ОЦЕНКИ
В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А.П. ЧЕХОВА 1886 – 1895 гг.
Рассматриваются лексические и грамматические средства так
называемой авторской модальности в произведениях А.П. Чехова,
относящихся ко второму периоду его творчества. Выявляется их
функциональная нагрузка как экспликаторов субъективно-модальной
оценки, прослеживаются количественные и качественные эволюционные изменения рассматриваемых экспликаторов.
Эволюция Чехова-писателя в литературоведческой традиции
часто рассматривается как «некое прямолинейное движение от развлекательной юмористики раннего периода к тонкому психологизму
последних лет творчества»
1
. Между тем эволюция художника слож-
нее и разнообразнее, что весьма наглядно прослеживается в рас-
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]