Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Социология. Учебное пособие-5
.pdf
любой другой сходный объект, воспринимаемый только через
соотнесение его со своим типом. Мир, на который направлено
повседневное знание, одновременно предстает в качестве мира
интерсубъективного и культурного, поскольку это не только мой
мир, но и мир всех прочих людей, в том числе и тех, кто жил до
меня, а также и потому, что он создан значениями, «осажденными» на протяжении истории человеческих обществ.
Данный подход получил дальнейшее обоснование в концепции одного из основоположников феноменологической социологии А. Шюца (1899–1959), который предложил различать научное знание социального мира, свойственное социологии, и повседневное знание, на которое оно опирается. В своей знаменитой работе «Феноменология социального мира» (1932) он выдвинул собственную концепцию понимающей социологии. А. Шюц
считает, что наше знание о мире представляет собой определенный набор типологических конструкций, которые направляют и
определяют наше понимание социальных ситуаций, а также других индивидов, так как позволяют делать заключения относительно неизвестных нам мотиваций этих других. Способом типологизации индивиды создают то, что автор называет «значимым
контекстом», под которым понимается совокупность критериев,
посредством которых чувственный мир организуется в значимый
мир. Через использование этих критериев перерабатываются
воспринимаемые объекты. «Значимый контекст» снова организуется через процесс типологизации в «запас знаний» — не знания о мире, а новый мир, созданный в моем сознании, имеющий
некоторое отношение к «внешнему», но кардинально отличающийся от него. Совмещение различных миров осуществляется на
основе «само собой разумеющихся понятий», создавая то, что
А. Шюц называет «живым миром». Он создается и изменяется в
социальном взаимодействии и передается из поколения в поколение через социализацию.
Ценность методологического подхода А. Щюца состоит
в обосновании специфики социальной теории. Он указывает на
то, что позитивистские теории неправильно понимают природу
социальных явлений, приписывая им сходство с явлениями
природы. Мир природы не обладает внутренней смысловой
структурой, значимость не присуща природе как таковой, она
31
является результатом селективной и интерпретирующей деятельности человека в рамках природы или ее наблюдения.
А. Щюц определяет специфику социального мира как конституированную смыслом. Важна мысль Щюца о том, что люди еще до появления социологии определенным образом расчленили и осмыслили этот мир при помощи обыденных конструктов, детерминирующих их поведение, определяющих
цели их деятельности и доступные средства.
Итак, основу теоретических положений А. Щюца составляют
идеи, согласно которым социальный мир — это повседневный
мир, переживаемый и интерпретируемый действующими в нем
людьми как структурированный мир значений. Они (значения)
выступают в форме типических представлений об объектах этого мира. Эти типические представления приобретают форму
обыденных интерпретаций, конституирующих наличное знание,
которое вместе с личным опытом действующего индивида является принимаемой на веру совокупностью средств ориентации
в этом мире.
Согласно А. Щюцу, мир повседневности нельзя объяснить,
его можно только понять. Понимание — это открытие смысла
действия сквозь призму представлений, потребностей и интересов изучаемых людей, а не обнаружение причинноследственных связей, что характерно для классической позитивистской теории. Заслугой А. Щюца было то, что он доказал, что
наиболее полно и последовательно человеческая субъективность реализуется в мире повседневности. Повседневность —
одна из сфер человеческого опыта, характеризующаяся особой
формой восприятия и осмысления мира, возникающей на основе трудовой деятельности. Благодаря социологии А. Щюца была
обозначена возможность неклассической (непозитивистской)
исследовательской перспективы.
Феноменологический контекст трактовки метода понимания
представляет его как методологию, содержащую средства для
критического осмысления субъектом познания содержания научного знания, поскольку его фундамент составляет обыденное
знание, в котором воплощено объективное понимание социального мира.
Этот подход получил продолжение в феноменологической
концепции социального конструирования реальности П. Бер-
32
гера (р. 1929) и Т. Лукмана (1927–2016). Так же, как и
А. Щюц, ученые подвергли критике позитивистскую науку, занимающуюся анализом лишь теоретического знания. Они обратили внимание исследователей на обыденное, повседневное
знание. Их социологический подход основан на требовании
уважения к идеалам и верованиям людей. Они уделили внимание пониманию и интерпретации различных смыслов, значимых в их повседневной жизни. Эти требования обусловлены
тем, что социальная реальность — это феномен «жизненного
мира» т. е. нечто непосредственно данное сознанию индивидов,
существующее в их «коллективных представлениях» и конструируемое интерсубъективным человеческим сознанием, а общество — проекция индивидуального опыта. В основе теории
П. Бергера и Т. Лукмана понимание того, что люди субъективно
конструируют социальную реальность, привнося в каждую социальную ситуацию свои мотивы и модели поведения. П. Бергер
и Т. Лукман — поясняют, что когда такие ситуации повторяются,
люди применяют одни и те же модели поведения, типизируя их.
Плодотворность подхода П. Бергера и Т. Лукмана состоит
в том, что он позволяет снять противопоставление общества как
объективной реальности, существующей независимо от сознания людей, и социальной реальностью как общественного сознания т. е., субъективной реальностью. Это позволяет рассматривать «социальное», «общество» как совокупность объективной и субъективной реальности.
С точки зрения данных авторов, общество предстает, прежде
всего, в качестве объективной реальности, т. е. реальности, экстериоризированной (освобожденной от продуцирующих ее акторов) и объективированной (конституированной мирами объектов, отделенных от субъектов). Это двойной процесс экстериоризации и объективации, поскольку он опирается на типологизирующее знание и на взаимодействия «лицом-к-лицу», питает
процесс институционализации. Институционализация имеет
место везде, указывают П. Бергер и Т. Лукман, где осуществляется взаимная типизация опривыченных действий деятелями
любого рода. Иначе говоря, любая такая типизация есть институт. Авторы особо подчеркивают, что это взаимность не только
институциональных типизаций и типичность не только действий, но и деятелей в институтах. Типизации опривыченных дей-
33
ствий, составляющих институты, всегда разделяются. Они доступны для понимания всех членов определенной социальной
группы, а сам институт типизирует как индивидуальных деятелей, так и индивидуальные действия.
Институты, благодаря самому факту их существования, контролируют человеческое поведение, устанавливая предопределенные его образцы, которые придают поведению одно из многих теоретически возможных направлений. Контролирующий
характер присущ институционализации как таковой еще до того, как созданы какие-либо механизмы, поддерживающие этот
институт. Эффективность их контроля — вторичного, дополнительного рода. Первичный социальный контроль задан существованием института как такового.
Таким образом, П. Бергер и Т. Лукман утверждают объективность институционального мира — это созданная человеком,
сконструированная объективность. Процесс, посредством которого экстернализированные продукты человеческой деятельности приобретают характер объективности, они называют объективацией. Институциональный мир, как и любой отдельный институт — это объективированная человеческая деятельность.
Взаимосвязь между человеком-создателем и социальным миром, его продуктом, является диалектической и будет оставаться
такой.
Но для П. Бергера и Т. Лукмана общество является также и
субъективной реальностью, т. е. реальностью, интериоризированной через социализацию. Эта социализация определяется
как всестороннее и последовательное вхождение индивида в
объективный мир общества или в отдельную его часть. В жизни
каждого индивида существует временная последовательность
его вхождения в «орбиту социетальной диалектики». Отправной
пункт этого процесса — интернализация, под которой исследователи понимают непосредственное постижение или интерпретацию объективного факта как определенного значения. То есть
как проявления субъективных процессов, происходящих с другими, благодаря чему этот факт становится субъективно значимым для самого человека. В общем смысле интернализация —
основа понимания, во-первых, окружающих индивида людей,
а во-вторых, мира как значимой и социальной реальности. Подчеркнем, что по П. Бергеру и Т. Лукману такое понимание воз-
34
никает не вследствие самостоятельной работы отдельных индивидов по созданию значений, а в результате «перенимания-отдругого» того мира, в котором другие уже живут. Это предполагает, что людей объединяет перспектива, в которой последовательность ситуаций соединена в интерсубъективный мир. Благодаря этому люди в состоянии не только понимать определения друг друга, касающиеся тех ситуаций, в которых участвуют,
но и взаимно определять их. Возникает связь мотиваций, распространяющихся на будущее, и что особенно важно — между
людьми происходит постоянная идентификация. Когда индивид
достигает подобной степени интернализации, он становится
членом общества.
Интернализация происходит лишь в той степени, в какой
имеет место идентификация. То есть Я — это рефлективная
сущность, отражающая установки, принятые по отношению
к ней, прежде всего со стороны значимых других. Индивид становится тем, кем он является, будучи направляем значимыми
другими. Это предполагает диалектическую связь между идентификацией со стороны других и самоидентификацией, между
объективно предписанной и субъективно установленной идентичностями. Индивид принимает не только роли и установки
других, но в ходе этого процесса он принимает и их мир.
Итак, в версии феноменологической социологии П. Бергера и Т. Лукмана формирование в сознании обобщенного другого — решающая фаза социализации. Она включает интернализацию общества как такового, а значит, и устанавливаемой
объективной реальности. В то же время она включает субъективное установление целостной идентичности. Когда «обобщенный другой» выкристаллизовывается в сознании, устанавливается симметричная связь между объективной и субъективной реальностями. Как видим, авторы доказывают, что объективная реальность может быть легко переведена в субъективную и наоборот. Это значит, что симметрия никогда не бывает
статичной, раз и навсегда установленной, т. е. «взаимосвязь
между индивидуальным и объективным социальным мирами
напоминает непрерывное балансирование».
35
3.3. Постмодернистская социология: З. Бауман,
М. Фуко, Ж. Бодрийяр, Ж. Деррида, Р. Барт
Появление постмодернизма в гуманитарных и социальных
науках свидетельствует о большем, нежели только появлении
очередной новой академической парадигмы. Последнюю четверть века постмодернизм осознается как общеэстетический
феномен западной культуры в целом, как радикально новое
культурное движение, объединяющее различные философские,
эпистемологические, научно-теоретические и эмоциональноэстетические представления, ориентированные на широкую реконцептуализацию того, как мы проживаем и объясняем мир
вокруг нас. К настоящему времени утвердилась точка зрения
Зигмунта Баумана (1925–2017), согласно которой постмо-
дернизм — это эпоха «переоценки модернизма». В самом общем
смысле постмодернистская парадигма характеризуется отсутствием веры в рациональное, в неоспариваемый авторитет объективности и в способность науки завершить свой «модернистский
проект».
Постмодернизм теоретически отрефлексирован не только
в философии, эстетике, литературной критике, истории, но и
в социологии. Постмодернистская социология — это социология, рассматривающая современность как постмодерн и направляющая свои усилия на создание науки постмодерна.
Важнейшим компонентом общей проблемной ситуации постмодерна является вопрос о том, насколько современная социология, сконструированная своими отцами-основателями
как позитивная наука об основах рациональной политики,
в состоянии осмыслить происходящие в обществе изменения.
Острота постмодернистского вызова связана с тем, что социология, с одной стороны, есть порождение общества модерна,
а с другой — наука об обществе модерна. Все ее существование
и дальнейшее развитие было тесным образом переплетено
с темами модерна и модернизации. Серьезные изменения
в связи с формированием постмодернистской парадигмы происходят в сфере профессионального сознания и самосознания
социологов, поскольку этот вызов заставляет пересмотреть
традиционно сложившиеся представления о собственной профессии, о месте социологии в системе социально-гумани-
36
тарного знания, ее внутренней структуре, исследовательских
задачах.
По мнению З. Баумана, социология как моральная и политическая доктрина, как руководство для практической деятельности стала утрачивать свое значение, поскольку именно на ней
лежит большая доля ответственности за дегуманизирующие последствия модернистского проекта. Сама социология определяется ими как проект модерна, важнейшей «родовой чертой» которого является ее проективность. Как пишет З. Бауман, для нее
был характерен подход к социальной реальности как к объекту
администрирования.
Среди самых опасных последствий подобного администрирования постмодернисты называют такие социальные катаклизмы, как мировые войны, утверждение тоталитарных режимов, порождение таких социальных проблем, как безработица,
экологические риски, бюрократизация. Все рационализирующий, унифицирующий и формализующий разум привел к созданию бесчеловечной социальной практики, подчинившейся
формальным организационным императивам. Общество оказалось под властью все централизирующего и координирующего
государства. Постмодернисты категоричны в выводе, что эти
катастрофичные для жизни последствия возникли в результате
реализации проектов преобразования окружающего мира и самого общества, основанных на вере в могущество универсального Разума.
Таким образом, главный упрек постмодернистов в адрес социологии состоит в том, что она изначально проектировалась как
«теория», или дисциплина знания, и «практика» дисциплинирования социальности, как способ отправления власти-знания.
Постмодернизм бросает вызов дисциплинарной идентичности социологии, требуя не только пересмотра ее концептуального аппарата, но и переосмысления характера социологии как
интеллектуального конструкта и статуса ее требований. В рамках постмодернистской перспективы социальная наука становится более субъективной, интуиция приходит на смену наблюдению, релятивизм — объективности, фрагментация — целостности. Постмодернизм ставит под сомнение само понятие социальной реальности, а с ним и собственную идентичность социолога, его профессиональный суверенитет (исчезла грань между
37
социологией и литературой); критерии достоверности знания
(размыта граница между фактом и вымыслом); веру в возможности социального познания и стремления к объективной истине. Всякие попытки применения методов исследования естествознания в социальных науках отвергаются.
Постмодернистская социология, таким образом, существует
не только как концепция социальных трансформаций глобального исторического масштаба, но, прежде всего, как ревизия рационалистической теории познания модерна.
М. Фуко (1926–1984), Ж. Бодрийяр (1929–2007) и дру-
гие теоретики связывают постмодернизм, в первую очередь, со
специфическими изменениями в эпистемологической ситуации.
Главный его вызов был направлен против тотализирующего,
логоцентричного, глобального проекта модерна, являющегося
метанарративом. Конструирование теории, ориентированной на
поиск истины, утверждают они, — это характерная черта таких
теорий модерна, как марксизм, позитивизм, структурный функционализм. Их ущербность состоит в предположении о наличии
объективной реальности, в отрицании вариативности всемирного процесса, в европоцентризме, в признании объективного характера фактов и законов, лежащих в основе теорий. Однако постмодернисты считают, что они не являются абсолютными и
объективными, наоборот, они в лучшем случае контекстуально
относительны и в худшем — тотально произвольны и конструируемы.
Важнейшим итогом тотальной деконструкции социологии
модерна стал отказ от классического понятия «общество» как
социальной реальности, которое в рамках установок на текстуализацию, свойственных постмодернистской эстетике в целом, и постмодернизму в литературе и живописи, в особенности, было определено как пространство социального текста.
Общество интерпретируется как специфический способ или
специфические правила организации семиотического процесса, реализующегося в различных видах. Эта идея является основополагающей в работах многих представителей постмодернистской социологии.
Так, Ж. Деррида (1930–2004) не устает повторять, что
поскольку ничего не существует вне текста, то и человек, культура, история, общество, весь мир представляют собой беско-
38
нечный, безграничный текст. В отличие от классической интерпретации текста как произведенного автором произведения,
Р. Барт (1915–1980) считает, что присвоить текст автору — это
значит «застопорить текст, наделить его окончательным значением, замкнуть письмо». Поэтому постмодернисты провозглашают «смерть Автора» как конкретного носителя специфического своеобразия приписываемого ему традицией авторского
слова. Важнейшим выводом из данной установки является идея
о порождении смысла в акте чтения, которое Ж. Деррида, например, понимает как «активную интерпретацию», дающую
«утверждение свободной игры мира без истины и начала».
В этом контексте Читатель выступает в роли носителя смысла:
он является не потребителем, а производителем текста.
Постмодернистская парадигма «смерти Автора» влечет за
собой выдвижение на передний план феномена дискурса, придавая ему фундаментальный статус. Так, М. Фуко полагает, что
человек погружен в дискурсивную среду, которая и есть тот
единственный мир, который ему дан. Деятельность людей тем
самым сводится исключительно к дискурсивным практикам.
В рамках данной стратегии теоретизирования дискурс становится центральным предметом исследования, понимаемым в аспекте своей формы. А это значит, что в основном внимание уделяется не содержательным, а сугубо языковым моментам. Дискурс трактуется постмодернизмом в качестве самодостаточной
процессуальности, в рамках которой человек «сам превращает
себя в субъекта».
Постмодернистская деконструкция идеи реальности общества получает у Бодрийяра развитие в его концепции «симуляции». Симуляция настолько широкомасштабна, что она заставляет совпасть все реальное с моделями симуляции. При этом исчезает самое существенное — различие между симуляцией и реальным. Под действием симуляции происходит «замена реального знаками реального», то есть осуществляется устрашающая
манипуляция над всем реальным процессом. В результате симулякр (так Бодрийяр именует результат процесса симуляции)
оказывается принципиально несоотносимым с реальностью напрямую, если вообще соотносимым с чем-либо, кроме других
симулякров. В результате возникает особый мир моделей и симулякров, никак не соотносимых с реальностью, но восприни-
39
маемых гораздо реальнее, чем сама реальность. Этот мир, основывающийся только на самом себе, Бодрийяр и называет гиперреальностью.
Бодрийяр утверждает, что становится все более сложным
считать нечто реальным, поскольку «если практически невозможно отделить процесс симуляции от того реального по инерции, которое нас окружает, то верно и обратное: то есть тем самым невозможно ни отделить процесс реального, ни представить доказательства реального». Так, все ограбления и угоны
самолетов в определенном смысле симулятивны, так как в своей
реализации и возможных последствиях они уже заранее вписаны в обычные трактовки средств информации. Они функционируют как совокупность знаков, признаваемых только вследствие
их знаковой повторяемости, а не вследствие их реальной цели.
Это уже события гиперреальные, не имеющие ни собственного
содержания, ни собственных целей, но лишь до бесконечности
преломляющиеся.
Современность — это «эра тотальной симуляции», и Бодрийяр всюду обнаруживает симуляционный характер всех современных социальных и культурных феноменов. Власть лишь
симулирует власть, она тоже лишается своих собственных целей
и обречена рассыпаться на действия власти и симуляцию масс.
Все, что ей остается в этом случае — это повсеместно насаждать
реальное и референтное, избавлять нас от реальности социального. Но власть не только превращается в симулякр, она перестает быть опасной еще и потому, что переходит в разряд
средств: политическая оппозиция, «левые», критический дискурс — все это контрастный симулякр, при помощи которого
власть старается разбить порочный круг своего несуществования, своей фундаментальной безответственности. Только критика и негативность еще производят призрак реальности власти. И если по той или иной причине они иссякнут, то власти
ничего другого не останется, как только искусственно их воскресить. Власть, бывшая некогда структурой, стратегией, отношением силы, целью, переходит в разряд социального заказа,
вследствие чего «объект закона спроса и предложения больше
не является субъектом насилия и смерти».
Нечто подобное Бодрийяр видит и в информационной сфере: во вселенной все больше и больше информации, но все
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]