Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
свободные от нарядов шоферы, чтобы полакомиться Кирюшкиным приобретением. Солдатским ножом ловко рассекал Кирюшка арбуз и подавал по кругу длинные, морозно-красные скибы.
Близорукий помпотех Зворыкин, заметив издали,
что солдаты сидят в кружок и машут руками вниз,
подумал, что они играют в карты, и почти бегом
направился к ним, соображая в уме, кого какому
наказанию он подвергнет. Подбежав вплотную,
он увидел, что бойцы сидят за арбузом, а машут
вниз руками потому, что вытряхивают из скиб
семечки. Это смутило Зворыкина, но отступать
было некуда, и он в растерянности обшаривал
солдат глазами, ища, к чему бы придраться. А они,
нарочно не замечая его, глядя в землю, аппетитно
чавкали красной сахарной арбузной мякотью.
И ему, молоденькому, вдруг до звона в голове захотелось этого арбуза, так захотелось, что он не мог
сдвинуться с места и стоял как парализованный,
широко раскрыв белесые глаза.
Кирюшка видел, что лейтенант вроде чуть
ли не ждет своей доли, но решил не давать
принципиально.
— А это матери, — сказал Кирюшка, отделяя
последнюю, самую большую скибку. — Где она?
Василе, позови!
Василе Василака, счастливый скрыться с глаз
лейтенанта, потому что был не по форме, в одной
майке, бросился выполнять приказание.
Патимат оказалась поблизости и подошла
меньше чем через минуту. Кирюшка почтительно
встал и протянул ей угощение. Патимат вытерла
мокрые руки о подкладку клеенчатого передника
и, взяв скибу из руки Деркачева, протянула ее
лейтенанту.
231
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Да нет, нет! — вскрикнул тот, маковея. — Я не
хочу. Я не ем арбузы, у меня желудок…
— Ма! Ма! — настаивала Патимат. — Я стары,
ти молёдо.
И, крепко поймав руку лейтенанта, вложила
в нее скибку, повернулась, повела острым взглядом по Кирюшке, скорбно и осуждающе покачала
головой и ушла.
Все молчали.
Быстрыми шагами скрылся за ближайшей машиной лейтенант. Закусив губу, долго стоял он за
спасительным кузовом, и скибка вздрагивала в его
руке. Новые, неповоротливые чувства теснились
в его груди.
Маленькая жизнь была у Виктора Зворыкина
до сих пор, короткая и пресная. Учился в поселковой школе, учиться старался хорошо, как положено. И все он делал в своей жизни как положено:
списывать товарищам не давал — это плохо; не
дрался — это плохо; ябедничал — это, мол, хорошо,
так мать велела. Мать преподавала в той же школе
немецкий язык. В ней-то и была вся загвоздка.
Полина Владимировна всегда держала сына, что
называется, в страхе божием, воспитывая по своему разумению. А разумения у нее было немного.
Полина Владимировна отличалась абсолютным
отсутствием чувства юмора, она была в этом смысле так же идеальна, как метр-эталон, хранимый
в Париже, идеально равен идеальным ста сантиметрам. Маленькая, рыжая, вечно ходившая по
дому в папильотках и подозрительно глядевшая на
все и на всех узкими глазками, напоминающими
дождинки на почерневшем от прели стогу сена,
при всей своей крайне неказистой внешности
она меняла мужей и помыкала ими как хотела —
больше двух лет никто не выдерживал, сбегали,
232
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
и тогда она брала нового мужа, здесь же, в поселке,
в Ростове или привозила из отпуска — летом она
регулярно ездила на курорты Кавминвод. Отца
Виктора она загнала в могилу еще до того, как
переехала в этот пригородный поселок, загнала
где-то в Краснодаре, кажется, он был обрусевший
грек или армянин — Полина Владимировна не
делала разницы между этими нациями, она так
и объяснила сыну, когда тот однажды, лет шести
от роду, спросил о своем отце: «По-моему, он был
какой-то полуармянин или полугрек, фамилия
такая глупая, точно не помню — Квадрапопулос
или Квадрапян, что-то в этом роде, курил свою
дурацкую трубку, вот легкие и не выдержали. А фамилия у него была дурацкая, нам, Зворыкиным,
такая ни к чему!»
Единственное, что Виктор крепко запомнил
из облика матери, — на безымянном пальце правой
студенистой руки массивное обручальное кольцо, которым она больно ударяла его по лбу. Витя
Зворыкин был замуштрован до такой степени,
что не находил общего языка с ровесниками, был
постоянно бит ими и настолько привык к такому
состоянию, что никогда не плакал, даже если
ему делали очень больно. Как только он окончил
школу, Полина Владимировна велела идти на завод учеником токаря, а когда он начал работать,
стала отбирать у него зарплату всю, до копейки.
«Я на тебя за всю жизнь столько потратилась, что
ты у меня за сто лет не отработаешь, — говорила
Полина Владимировна, жуя холодную котлету —
она постоянно что-нибудь жевала, — одних штанов
сколько сносил, ужас! Одна я, несчастная жертва,
могла все это вытерпеть. Чтобы через полгода
сдал на разряд, — то, что ты сейчас приносишь, не
деньги, понял?!» Грозно подбоченясь, она подхо-
233
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
дила к нему вплотную на своих коротких жирных
ногах и совала в лицо короткопалую кисть — по
заведенной традиции, он должен был поцеловать
ей руку и сказать: «Спасибо, мамаша, вы правы!»
Такой был порядок, фраза не менялась, он был выучен этой фразе с трех лет. Полина Владимировна
считала целование руки, с одной стороны, благодеянием для отпрыска, с другой — хорошим тоном.
Офицером Виктор Зворыкин стал случайно.
В тридцать восьмом году мать привела в дом мужчину лет пятидесяти — еще красивого, высокого,
прекрасно певшего украинские народные песни,
некоего Сергея Трофимовича Дудыку. Дудыка прожил у них три месяца, а потом затосковал, решил
сматываться, он-то и наставил на путь Виктора.
«Пора бечь, — сказал однажды Дудыка своему
пасынку. — Беги, сынок, беги, пока жив, я всякое
видел, а такого крокодила в юбке — никогда!» —
«Вам легко говорить, — вздохнул Виктор. — Она
везде найдет». — «А ты, сынок, поступай в военное училище, дело законное, я помогу, у меня
кореш — заместитель начальника в Киеве, я тебе
письмо к нему дам, и езжай, скоро у них набор,
не пожалеешь!»
Так они и сделали: выждали, пока Полина
Владимировна уехала на Кавминводы, и привели
свой заговор в исполнение. Дудыка «смотался»
навсегда, неизвестно в какие края, а Виктор убыл
с его письмом в Киев.
В училище Зворыкина приняли, кстати сказать, немалую роль сыграло письмо Дудыки. Суровая армейская жизнь показалась Виктору раем,
и он так дорожил курсантским званием, служил
так истово, что его выпустили с отличием, хотя
и заметил при этом заместитель начальника училища, Дудыкин кореш, что надо бы Зворыкину
234
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
чувствовать себя повольнее с людьми, попроще.
Видно, он имел в виду его ретивое буквоедство,
пугавшее даже видавших виды училищных командиров. Да, что и говорить, так уж сложилось,
что никогда в жизни Виктора Зворыкина не было
никакой неположенности, и не так-то легко было
ему понять, что не все в жизни можно разложить
на черное и белое.
А сейчас ощутил он первый раз боль в сердце
и смешанное чувство неуверенности и смущения —
в его левом нагрудном кармане лежал квадратный
листок, исписанный мелким почерком: рапорт
о нарушении командиром роты уставного порядка
в обращении с бойцами и о том, что в роте, при
попустительстве и потакании мягкотелого, безответственного командира, живет на иждивении
неизвестная, подозрительная личность — старуха
по имени Патимат.
X
После случая с арбузом всем стало заметно, что
Зворыкин переменился. В иной день он вдруг
становился тихим и обходительным, неуклюже
старался подольститься к кому-нибудь из бойцов.
А то, как и прежде, прорывались в нем без нужды
чересчур строгие нотки. Словом, потерял человек
жизненное равновесие. Оставаться таким, каким
был прежде, он уже не мог, но не мог и найти для
себя нового стиля в обращении с подчиненными.
Теперь каждый новый день стал ему мукой.
Особенно досаждал лейтенанту рыжий здоровяк
Кирюшка Деркачев. Не мог Зворыкин выносить
искрящегося смешинкой нагловато-зеленого Кирюшкиного взгляда. Лейтенант завидовал его
огромной силе, его проворству и бесшабашному
235
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
удальству. Но, ненавидя Деркачева, Зворыкин
чтил его образцом мужества и смелости.
— Мы с матерью кого хошь перевоспитаем, —
услышал однажды лейтенант за своей спиной
Кирюшкину похвальбу, сказанную явно громко,
чтобы он услышал.
Эта открытая насмешка вконец унизила лейтенанта в его собственных глазах, доконала его,
и он был до того подавлен, что решился просить
командование о переводе его в другое подразделение, чтобы продолжать свою армейскую жизнь
как бы с чистой страницы. Он уже было написал
рапорт, но новая передислокация дивизии, которой была придана авторота, помешала ему пустить
рапорт по команде.
После тяжелого двухсуточного марша, для шоферов особенно утомительного тем, что по ночам
колонна шла лишь с малым щелевым светом, рота
расположилась на отдых в виду унылого степного
полугородка-полустаницы. Машины поставили
вдоль неширокого оросительного канала, поросшего по берегам стелющейся ежевикой, под прикрытием старых пирамидальных тополей, идущих
по-над шляхом и каналом к станице.
Слепящее солнце стояло в побледневшем от
зноя пустынном небе. Полуденное оцепенение
сковало степь: листья на тополях застыли, словно жестяные, кузнечики не ковали своих песен,
птицы схоронились по гнездам и теням, лягушки,
жившие в канале, истомно выпучив глаза, распластались под солнцем. Вода канала, мутная и густая,
двигалась напряженно-медленно, едва приметно
глазу, будто против своей воли.
Исходя поˆтом, люди спали полубредовым,
мучительным сном.
236
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
Когда Кирюшка Деркачев проснулся, голова
у него гудела, насквозь мокрая гимнастерка прилипла к телу и жгла потовой солью. Кирюшка сел,
минуту глядел перед собой мутными от тяжелого
сна глазами, соображая, где находится, потом
встряхнулся, пришел в себя и решил окунуться
в канале. Разделся до трусов, оглядевшись, нет ли
поблизости начальства, ступил к воде. Но не успел
он сделать и двух шагов, как из высокой, выгоревшей
под солнцем травы выглянула потревоженная им
толстая блестяще-желтая медянка, со свистом рассекая воздух, ужалила его в ногу. Одним прыжком
выскочил Кирюшка на чистое место, покатился по
земле, дико крича: — Гадюка! Гадюка!
Вокруг Кирюшки мигом собралась толпа обал-
делых спросонья, потно-красных шоферов. А он
катался по земле и орал дурным голосом:
— Помер, братцы! Спасите! Помер!
На крик этот прибежала и Патимат. Она ми-
гом сообразила, в чем дело. Как на коня, ловко села
на голый Кирюшкин живот, притиснула к земле
его ноги, обернувшись, грозно сверкнула угольями
глубоко запавших глаз:
— Мальта!
Кирюшка оторопело притих и сопел носом тя-
жело и надрывно, и пот катился по его мясистым
побледневшим щекам. Патимат обеими руками
взяла его ногу, резко надкусила ранку, чтобы была
побольше, и принялась высасывать из нее змеиный яд. Кто-то притащил санпакет. Присыпала
Патимат ранку землей, перебинтовала ногу. Под
ее властными руками Деркачев совсем опамятовался, и уже багровые пятна стыда проступали
на его лице. Когда все было кончено, Деркачев
сел. Патимат ласково погладила его по лихому
рыжему чубу.
237
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Спасибо, мама, — еле слышно выдавил из
себя Деркачев.
— Кончал базар! Кончал базар! — отогнала Патимат собравшихся, видя, как стыдно Деркачеву
своего малодушия.
Лейтенант Зворыкин одним из первых оказался на месте происшествия. Видя своего недруга униженным, он сначала почувствовал лишь
злорадство, но вдруг сердце его сжала щемящая,
какая-то родственная близость к Деркачеву, стыдная боль за его позор, словно не Деркачев, а сам
он, Виктор Зворыкин, катался в придорожной
пыли перед всей ротой. В первый раз почувствовал лейтенант обиду не за себя, а за другого, и это
неведомое прежде чувство приоткрыло ему еще
неясное ощущение, что не так страшна загадочная
многоликость окружающих его людей.
Деркачев оправился удивительно быстро, уже
на второй день он вел себя как ни в чем не бывало:
был все такой же бойкий, бесшабашный и нагловатый. Только теперь уже никогда не говорил он:
«Мы с матерью», а говорил: «Наша мать!»
Так для всех в роте, даже для седоголового
Андрея Иванова, стала Патимат матерью.
Андрей Иванов был первым, кто не вернулся
из рейса. Говорили, он попал под бомбежку и его
накрыло прямым попаданием.
Теперь, окончив молитву, старая Патимат
просила Аллаха, чтобы удалось Андрюше Иванову
перейти Сиратский мост и чтобы обязательно жил
он в раю, потому что был он хороший джигит, хоть
и ездил на железном коне.
«Аллах, раньше у меня было два сына, теперь
их почти сто, Аллах, сделай так, чтобы все они
были живы и здоровы» — так теперь заканчивала
Патимат свой каждодневный разговор с Богом.
238
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
XI
Когда уезжал кто-нибудь в очередной рейс, Пати-
мат неизменно просила:
— И-слушай, есть Магомед — война, есть Сул-
тан — война, пожалиста, давай сюда, Патимат,
авторота.
Все давным-давно знали, что старший, Ма-
гомед, шире в плечах, а младший выше ростом,
у старшего левая бровь рассечена — аульские мальчишки в драке ударили камнем, остался шрам, а у
младшего на шее две маленькие черные родинки…
И каждый уезжающий в рейс шофер твердо
обещал Патимат найти ее сыновей и немедленно доставить их в роту. Возвратившись из рейса,
шоферы убеждали Патимат, что из самых достоверных источников им известно, что ее сыновья
живы и здоровы, только вот где они сейчас находятся, никто не знает, потому что это военная тайна. Рассказывали якобы слышанные от очевидцев
истории о подвигах Магомеда и Султана. Никогда
ничего не рассказывал ей только Саша Плетнев,
но она все равно любила и отличала его своим
вниманием больше других: он чем-то неуловимо
напоминал ей младшего сына.
Не знала рота более образцового бойца и шо-
фера, чем Плетнев. Только был он не по годам
угрюм и замкнут. И если случалось улыбаться,
глаза оставались без движения: печальные синие
глаза. Держался он особняком, никому не рассказывал о себе, никого ни о чем не расспрашивал,
если и говорил с кем, то только о деле, да и то как
можно короче.
Несмотря на молодость, до войны Саша уже
работал инструктором в одном из московских
автоклубов, был классным автогонщиком, впро-
239
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
чем, как и его отец — Михаил Иванович. За руль
автомобиля благодаря отцу Саша сел восьми лет,
едва ноги стали доставать до педалей. На фронт
он ушел добровольцем. Его хотели оставить в Москве — возить военное начальство, но он упросил,
чтобы послали в действующую армию.
За неделю до войны мать сказала им с отцом,
что уходит к «другому человеку». «Тебе восемнадцать лет, ты уже взрослый, сынок, ты должен
меня понять, — жалко улыбаясь и плача, сказала
она, — если не сейчас, то со временем ты меня
поймешь…» И ушла. Это было непостижимо…
А на другой день последовал еще один страшный
удар судьбы, такой, что даже войну Саша принял
равнодушно, как еще одну роковую неизбежность,
обрушившуюся на его жизнь.
Все было так хорошо в их семье: они с отцом день и ночь возились с автомобилями, мама
ходила на работу в издательство, где служила
корректором, иногда неделями сидела дома, вычитывая верстки будущих толстых книг, которые,
впрочем, никогда не занимали ни отца, ни Сашу.
Они жили на Пресне, в двух комнатках большого дома, в общей квартире на шесть семей. В их
комнатах всегда была идеальная чистота, мама не
разрешала, чтобы они с отцом заходили, не вымыв
рук, — иначе залапали бы все машинным маслом, —
ругалась, что от них пахнет бензином, что у Саши
всегда черно под ногтями, но все это было так
беззлобно, так хорошо, мама была такая ласковая,
черные глаза ее сияли всегда такой любовью при
виде Саши и при виде его отца, ее мужа. Во всей
маминой фигурке было столько тепла, нежности,
она была такая скорая в домашней работе: и постирать, и пошить, и сготовить была она редкая
мастерица. «Ты наше сокровище», — всегда гово-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]