Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
менялся ритм дыхания, почти неуловимого для
человеческого слуха. Тогда, на рассвете, подав
матери судно, Антонов вышел, как обычно выходил в таких случаях, за дверь палаты, вышел
и увидел сцену, которая сейчас вдруг приснилась
ему, неизвестно по каким законам возникнув из
глубин памяти ровно через восемь лет. Антонов
точно вспомнил, что это было девятого июня, потому что мама умерла десятого, завтра восьмая годовщина ее смерти. Да, именно девятого числа
видел он Поедающего пряники — эту последнюю
вспышку жизни, ремиссию, как называют ее врачи. А еще через несколько часов, утром, когда он
вышел в коридор во второй раз, нянька протирала
шваброй пол, и там, где еще недавно стояла кровать Поедающего пряники, блестела, просыхая
в солнечных лучах, широкая мокрая полоса. По
коридору, стреляя глазками в молодого Антонова, бегали хорошенькие, чистенькие студентки
в белых халатиках гораздо выше колен; две из
них, стараясь подавить хохот, прыская, тащили
откуда-то фанерную трибунку для профессора —
за неимением зала, он собирался читать лекцию
здесь же, в коридоре. Давясь от смеха, награждая
друг дружку веселыми тумаками, раскрасневшиеся
девушки поставили трибунку точно в том месте,
где помещалось изголовье Поедавшего пряники.
И эта суета, это веселье молодости, шалеющей от
избытка сил, великое, всепобеждающее беспамятство жизни, которое впервые ощутил Антонов, так
остро задели за живое, что запомнились больше
самой смерти, случившейся на его глазах.
«Как странно устроена наша память, — каза-
лось, забыл напрочь, а оно все, каждая крупица,
лежит в кладовых, ждет своего часа, все лежит —
что было и чего не было, последнее особенно уди-
121
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
вительно, необъяснимо!» Пофилософствовав так
немножко, Антонов встал с постели и направился
в ванную, совмещенную с туалетом. По дороге
остановился в темном коридоре перед дверью во
вторую комнату квартиры, подергал за ручку, приложил ухо — как всегда, мертвая тишина! А чего,
спрашивается, он дергал, чего прислушивался?
Знал ведь прекрасно, что дверь в эту вторую
комнату закрыта наглухо. Семь лет назад, вместе
с московской пропиской, получил Антонов ордер
«на подселение» в эту квартиру, подселился, занял свою комнату, а соседей так до сих пор и не
видал. Знал только, что там, за дверью, большая
комната — двадцать два квадратных метра, на восемь метров больше той, которую занимает он
сам. Сейчас Антонову вдруг представилось, что
эта большая комната в его квартире принадлежит
старухе, которая давно уже умерла и владеет ею,
будучи мертвой. А что, очень просто: жила себе
одинокая старуха, потом поехала куда-нибудь за
Урал, погостить в родную деревеньку, да и дала
там дуба, сообщить сюда о ее смерти некому, или
не сообразили, или поленились, мало ли как оно
в жизни бывает! Вот с тех пор и владеет мертвая
старуха этой большой комнатой с окнами на юг.
Деньги за квартиру платит ее сберегательная
книжка — Антонов слышал о таком виде услуг
и сам подумывал, что хорошо бы и ему так устроиться, а не таскаться каждый месяц в кассу. Да
дело оставалось за малым — не было и нет у него
сберегательной книжки. Да разве ее одной… Если
уж посмотреть внимательно, ничего нет: ни денег,
ни близких, ни детей. А ведь ему, Антонову, уже
тридцать семь, лучшее время прожито, жизнь летит так, что только ветер свистит в ушах. Утром,
после сна, на лбу стала появляться косая морщина,
122
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
зубы ни к черту, волос на голове — на одну хорошую драку, и еще — пугающее ощущение в животе:
иногда кажется, что там лежит горячий камень.
Он вспомнил о матери, в тумане памяти
мелькнуло ее голубоглазое чистое лицо, застучала
и смолкла пишущая машинка «Рейнметалл» с высокой черной кареткой… Всю жизнь мать работала
машинисткой в редакции газеты, тянулась изо
всех сил, чтобы ее сын был не хуже других. Стучала, стучала, стучала день и ночь и в будни, и в
праздники подрабатывала сверхурочно к своей
маленькой зарплате.
В двадцать три года Антонов с отличием окон-
чил филологический факультет, его дипломная
работа, посвященная рассказам Чехова, была
удостоена награды на всесоюзном конкурсе студенческих научных работ. Все складывалось как
нельзя лучше, но тут пришла повестка: Антонов
подлежал призыву на действительную военную
службу. Это известие показалось ему кошмаром.
Теперь он и сам не знал почему… В армию? Ни
за что!
Вдруг подвернулось целевое место в аспиран-
туру, но не по литературе — по экономике… Он
выпросил это место, кое-как сдал вступительные
экзамены и с тех пор… начал жить на чужой улице.
В первый год его обучения в аспирантуре
тяжело заболела мать: поскользнулась на редакционной лестнице, упала, повредила позвоночник.
До смерти матери Антонов вел почти схимническую жизнь, полную постоянного напряжения
и треволнений: учился в аспирантуре по чуждой
специальности, одновременно работал то сторожем вокзальных пакгаузов, то подчитчиком в областной газете, то редактором университетской
многотиражки, бегал с передачами по больни-
123
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
цам, по врачам. Через год после смерти матери
защитил кандидатскую диссертацию. То ли его
публикации оказались настолько актуальными
и интересными, то ли сработала незримая пружина Его Величества Случая, но вдруг Антонова
пригласили в Москву.
Сейчас он кандидат экономических наук, доцент, вот уже пятый год неволит себя докторской
диссертацией, а провалы в знаниях такие — стыдно сказать… Самое смешное, что многие считают
его удачливым парнем: пригласили работать
в Москву, дали комнату, сравнительно молод,
а уже доцент и до сих пор не женат. Но что хорошего, что радостного в его жизни? Об этом они
не думают. Женщины… а что женщины? Сколько
их входило в эту комнату! Часто он посмеивался,
что в старости напишет мемуары под заглавием
«Тени знакомых девушек». Женщин было много.
Антонов любил повторять: «Тут количество не
переходит в качество».
В юности он жил монахом, а после переезда
в Москву вдруг обнаружил, что женщины охотно
выбирают его, что он может веселиться не хуже
других, что огонь его еще совсем не растрачен,
и он стал разбрасывать этот огонь пригоршнями
налево и направо. Словом, как это часто бывает
с людьми, одна крайность перешла в другую.
Так он и провел семь московских лет, ни к кому
особенно не привязываясь, никем не дорожа.
И сейчас, если разобраться с холодным рассудком,
кроме Нади, он никому не нужен. Слава богу, есть
хоть она. Она пойдет за ним по первому зову…
Когда Антонов по нескольку дней не звонил
Наде, совесть его не мучила и сердце, бывало,
не шелохнулось ни разу. Ему казалось в порядке
вещей: звонить ей, когда захочется, и приглашать
124
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
ее, когда захочется. Он думал, что не любит Надю.
И не оттого, что она плоха, а потому, что он уже
не способен любить.
У Нади был муж двадцати пяти лет, ее ровес-
ник, о котором она говорила: «Господи, хоть бы
раз в жизни сказал одно сложноподчиненное предложение! А то все: “Я пошел. Я телевизор. Я пива.
Я спать”. И еще у Нади был сын Андрейка, она
родила его в двадцать лет и очень любила. Когда ей
становилось невмоготу в доме мужа, она забирала
Андрейку и переезжала к своим родителям. На
памяти Антонова, а они знакомы три года, таких
переездов было четыре.
Войдя в ванную, Антонов снова вспомнил при-
думанную им старуху соседку, живо вообразил милое сельское кладбище на сотню мест, тоненькую
березку, бросающую на забытую могилку старухи
легкую кружевную тень, и так ему стало тоскливо,
что он подумал, налаживая душ: «Надо бы в субботу Надю позвать, все-таки я ее не ценю…»
II
Подходило к концу еще одно лето — в погоне за
удовольствиями без радости и без печали, в повседневной суете институтских дел, в мечтах об
отдыхе: закатиться бы недельки на две в горы,
пожить там на воле, с костром, с лазанием по
заросшим подорожником тропинкам, с долгими
мужскими беседами при свете звезд за вечерним
чаем из обжигающей алюминиевой кружки, с мучительной дрожью все очищающего восторга во
всем теле от счастья видеть встающее из-за дальнего ледника слепящее солнце, с купанием в горной
речке, где, по мнению друга и сослуживца Антонова — Игоря, «непременно водится форель»,
125
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
с воплями первооткрывателей при виде забытого
богом, заросшего в рост человека крапивой, полуразрушенного аула. Пять лет назад они с Игорем
и еще тремя ребятами из их института совершили
такой поход и с тех пор каждое лето собирались
повторить его, да все не складывалось. Не сложилось и нынче: сначала хотели пойти в июне, но,
поразмыслив, решили, что будет «холодновато»,
перенесли на июль. В июле подкачали двое из тех
троих ребят, кстати сказать, мировых парней:
у одного заболела жена, к другому приехали из
провинции родители — перенесли на август. А в
августе всех подвел Игорь — уехал в командировку
во Францию. За день до отъезда и за неделю до
намеченного похода он пришел к Антонову и,
блудливо улыбаясь, оглаживая свой мальчиковый
чубчик, объяснился: «Понимаешь, старый, никак
не ожидал, что меня включат в делегацию, понимаешь, в первый раз, тем более в такую страну,
грех отказываться…» В общем, ломал комедию,
делал вид, что и для него эта загранпоездка полная неожиданность, а по глазам было видно: врет,
ожидал, надеялся, знал заранее, как говорится,
нажимал на все педали, чтобы его не обошли,
а молчал из суеверия — вдруг дело сорвется. Как
и Антонову, Игорю было тридцать семь, но он уже
защитил докторскую и с каждым днем все напористее выдвигался в первые ряды своих коллег.
Игорь был умелым туристом, к тому же душой
компании, идти в поход без него не имело смысла.
Так и пролетело лето, оно потому и называется летом, что летит, думал Антонов, осень
пришла, а там зима, и до весны недолго, как говорят цыгане: сен-тяп — тяп — и май!.. Антонов
стоял на остановке автобуса на Ленинградском
шоссе, поджидал подружку Веру: договорились
126
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
поехать в Архангельское. Совсем еще юная продавщица универсального магазина Верочка что-то
запаздывала, чертовка, хотя идея поездки была
ее, у Антонова таких идей обычно не возникало.
Перед своими новенькими подружками он всегда
выдвигал одну и ту же идею: «Приходи в гости,
чайку попьем, телевизор посмотрим…» Да, запаздывала Веруня… Он живо представил себе ее
румяную мордашку с нежными белокурыми завитками волос около ушек перламутровой чистоты,
ее высокую шею без единого намека на будущие
морщины, подумал о ней ласково, словно она уже
была его: «Хорошая девочка, ничего не скажешь,
Игорь так и облизнется. Но лучше не показывать
ее до поры — воришка ведь, сколько раз бывало —
вый дешь на кухню или еще куда отвлечешься,
а Игореша тут же телефончик твоей девочки на
карандаш. Жулик, а люблю его, подлеца, — умилился про себя Антонов, — люблю, куда денешься! На
редкость уживаются в нем мелкое жульничество,
склонность к копеечному предательству и в то же
время верность в серьезных, важных делах. Что
и говорить — родная душа, другой такой нет и,
наверное, уже не будет…»
Верочка так и не пришла. Прождав ее сорок
пять минут, пофыркав, посердившись, Антонов
решил ехать один: «Семь лет в Москве, а ведь
до сих пор в Архангельском не был, все хвалят,
поеду».
Как выяснилось, хвалили Архангельское не
зря.
Хотя на дворе стояло уже 14 октября, было
так тепло, что здесь, под Москвой, трава еще шла
в рост. Вдоль мягко светящихся зеленью газонов
лежали мраморные львы, все до единого, как по
команде, печально глядя в поля за рекой с сирот-
127
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ливо бредущими по ним телеграфными столбами. Антонов сразу же спустился к реке, решив,
что с осмотром усадьбы еще успеется: как бы ни
было красиво сделанное руками человеческими,
а с живой природой в солнечный день оно не
сравнится. Солнце играло на широком речном
плесе, плавилось в черных стволах сосен на этом
крутом берегу, пронизывало воздух тысячами
дрожащих золотистых нитей, ласкало лицо. Спустившись с поросшего высокими соснами обрыва
мимо шустрых, совсем ручных белочек, деловито
снующих по бурому вытоптанному склону, Антонов подошел к самой воде: прозрачной у берега,
с радужными глазами родничков, окаймленных
ресничками палых листьев, — от непрестанного,
пульсирующего биения воды в родничках листья
двигались и, казалось, реснички хлопали, восторженно удивляясь жизни…
— Как прекрасна земля и на ней человек! —
широко улыбнувшись, продекламировал Антонов
проходившей мимо девчушке лет семнадцати
в джинсах и алой нейлоновой курточке. Она гляну
ла на него как на полоумного, прыснула в кулачок
и побежала догонять высокого, длинноволосого
парнишку, одетого точно так же — в джинсы и алую
курточку. Верно, спешила ему рассказать про «мужичка с приветом».
Антонов вдруг подумал о Наде: вспомнил, что
обещал пойти с ней в театр, да так и не собрался
до сих пор.
Поднявшись по крутому склону, Антонов невольно прислушался к густому, начальственному
баритону, раздававшемуся от могилы неизвестной
ему княжны Татьяны Юсуповой, умершей 22 лет,
как явствовало из надписи, выбитой на высоком
мраморном надгробье.
128
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
— Здесь был золотой крест, — громко пояснял
пожилой высокий мужчина, не по годам подтянутый и щеголевато одетый, крашеной, лет
тридцати пяти блондинке в бежевом кримпленовом пальто с норковым воротником. — Вот здесь,
в этом углуб лении, где сейчас травка растет, был
золотой крест. Представляешь, углубление все
было заполнено золотом, и было так удивительно
продумано, что золотой крест отражался в реке,
так мастер сделал с умом, и когда крест отражался
в реке — большой, огромный, от берега до берега,
и вода текла, и крест двигался, то казалось, что
все живое и вечное.
— Как же оно отражалось, непонятно? — про-
стодушно удивилась блондинка.
— Тут и понимать нечего, — мужчина раздра-
женно сдвинул к переносице седые кустистые
брови, — солнечные лучи на нем преломлялись
и отражались от неба, а потом в воду — такой
эффект.
— Ай ты хосподи, надо же, как красиво! —
с южнорусским акцентом воскликнула блондинка.
И Антонов подумал, что она приехала в сто-
лицу, скорее всего, в командировку, и вот теперь
один из ответственных служащих учреждения,
в которое она приехала, сопровождает ее на
правах кавалера. «Мужик старый, но, видно, еще
крепкий ходок, — оценивающе оглядев его крупное, моложавое лицо с острыми голубоватыми
глазками, решил Антонов. — И одет с иголочки,
туфли на высоком каблуке, как у молодого. Молодцом старик, мне бы так в его годы…»
Уверенно взяв свою даму под руку, моложавый
старик повел ее осматривать другие достопримечательности усадьбы.
129
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Антонов постоял у высокого мраморного надгробья, поглядел на тонкие, еще зеленые травинки
в углублении, из которого якобы был вырван когдато золотой крест, поглядел на широкий речной
плес под солнцем, вдохнул всей грудью пьянящий
аромат сосен, поднял глаза на цветную кровельку шатерного купола маленькой изумленной
церквушки, некогда служившей русским князьям
с татарской фамилией, и душа его больно дрогнула от счастья существования, от радости жить
и любить жизнь всеми пятью чувствами: видеть,
слышать, осязать, обонять, ощущать тепло; от
радости вечно и смутно предчувствовать любовь
к женщине, которая ходит где-то рядом и вот-вот
должна встретиться.
Антонов не любил музеев, он быстро уставал
в них почти до полного изнеможения, поэтому
и не стал осматривать ни выставку старинного
русского фарфора во дворце, ни сам интерьер
дворца. Пошел дальше по усадьбе, по ее розоватым
аллеям, старательно ухоженным смотрителями
из солдат срочной службы. Много интересного
было в усадьбе: например, в специальной нише
за чугунными решетчатыми воротами сидела на
чугунном троне чугунная Екатерина II. Антонова
поразило злобное, приобретательское выражение
ее черного лица, поразили большие груди, тяжело
выделявшиеся на ее в общем-то маленькой фигуре;
внизу было сказано по-английски, что изваяна
императрица в натуральную величину. «До чего
на Милку похожа. — Антонов вспомнил одну из
своих приятельниц — милое, остроумное, веселое
и в то же время удивительно корыстолюбивое
существо. — Надо бы ей сказать, что она точь-вточь Екатерина II, это наверняка ей польстит,
она воспримет это как свой доход, а то что ей
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]