Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
даже не повернули голов: чувство собственного
достоинства не позволяло им быть любопытными.
— Вот я и дома! — сказал Магомед Абдуллаевич
(так звали капитана первого ранга), медленно открывая дверцу.
И так захотелось ему обмануть время, помчать-
ся вприпрыжку через аульскую площадь по узким
каменистым улочкам к родным воротам! Задать
маленькой черной корове корм, послушать, как
вкусно она чавкает, ощутить, как благодарно лизнет она ароматным шершавым языком его щеку
и руки. Потом помериться силами с братом Султаном, еще и еще раз доказать ему, что он, Магомед,
сильнее и старше. А потом подняться на крыльцо,
отворить дверь в саклю, где, стряпая хинкал, раскраснелась мать. Нет… Отцвели те цветы и травы
альпийские, что бросал он в кормушку маленькой
черной корове; в лампе выгорел тот керосин, что
освещал его первые книжки; в очаге прогорели
те дрова, что варили им хинкал. Нет Султана, нет
мамы, сакля их, верно, подгнила и обрушилась,
остались одни только камни.
Все эти чувства испытывал Магомед Абдуллае-
вич, шагая через площадь к годекану. А навстречу
ему поднимались давным-давно позабывшие его
и позабытые им сверстники, которых, уходя из
аула, он оставил мальчишками, а теперь встречал
немолодыми мужчинами.
— Асалам алейкум!
— Алейкум салам! — дружно раздалось в ответ.
Он назвал себя, и тогда даже старики под-
нялись со своих насиженных мест навстречу дорогому гостю.
Весть о том, что приехал прославленный сын
старой Патимат, всполошила весь аул. Долго в эту
ночь не гасли в саклях огни — еще бы, такой хабар!
201
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Каждый старался заполучить знатного гостя
к себе. Председатель колхоза и парторг обиделись
на Магомеда Абдуллаевича — он предпочел их
пышному гостеприимству бедную саклю Черного
Магомы. Старик был еще другом деда Магомеда
Абдуллаевича, знавал его прадеда и жил на земле
так давно, что уже, как в детстве, вновь уверился,
что будет жить вечно.
Старик засветил подслеповатую керосиновую
лампу, огонек ее был слаб и немощен и скрыл от
гостя полотнища паутины, закопченные стены,
прах и тлен, который лежал в сакле на всем. В очаге затрещали дрова, в котелке весело запрыгали
большие черные бобы.
Старый Магома тыкался по пустым углам,
искал, чем бы еще накормить гостя, но напрасно
шарил он по полкам и стенам веранды. Шуршали
пересохшие гирлянды початков кукурузы, развешенные еще его старухой, умершей восемь лет
назад. Густая и едкая пыль сыпалась со всех сторон и заставляла старика беспрестанно чихать.
Вздыхая, подержал он в руке темную и скользкую
веревочку, на которой некогда висел курдюк. На
верхнем гвозде нащупал кусочек сушеного мяса,
но, пока его снял, оно рассыпалось и превратилось в труху. Старый Магома плюнул от досады
и бессилия и с удивлением подумал, что кормитьто дорогого гостя больше нечем.
А тот с нетерпением ждал, когда сварятся
бобы — любимое кушанье его детства. Он радовался, что не забыл о подарках, мысленно благодарил
жену, которая напомнила ему о них. Он вынул
черную, тонкого сукна черкеску, бешмет — все это
шилось в столичном ателье. Все чин чином, даже
белый, с позументом башлык. С нескрываемым
удовольствием рассматривал старый Магома до-
202
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
рогие подарки. Он развесил их на веревке, где
раньше хранилась одежда, и ходил вокруг, восхищенно прищелкивая языком. Но надеть отказался:
«Что ты, сынок, баловство это».
А как увидел сатиновую рубаху и ватные шта-
ны, то так им обрадовался, что надел сразу и совсем уж развеселился. Последнее время ломило
даже на солнышке его старые кости, и давно он
мечтал именно о таких штанах, такие носил бухгалтер их колхоза, и старый Магома в глубокой
тайне грустно завидовал этому. Ах, как удобно,
как тепло было в этих штанах и в мягких, на меху,
домашних туфлях, которые тоже подарил старику
Магомед Абдуллаевич.
— А это, — показал Магома на черкеску, — все
это, сынок, подари в клуб, для нашей самодеятельности. Мне ведь она ни к чему, разве только для
хвастовства.
— Понимаю, — кивнул Магомед Абдуллаевич. —
Сделаю так, как ты хочешь.
По обычаям гор, гостя не спрашивают, зачем
он явился. Старый Магома ждал. Бобы уже сварились, и Магома поставил котелок на низенький
столик перед гостем, положил деревянную ложку,
сам сел напротив.
— Серьезное у меня дело, Магома, — вы-
лавливая ложкой бобы, тихо сказал Магомед
Абдуллаевич.
— Просьба гостя — подарок хозяину, — ответил
Магома.
— Расскажи, Магома, как все было? Я пример-
но знаю, мне писали, но хочу, чтобы рассказал ты.
— Я это помню хорошо, — задумчиво прого-
ворил старик. — На второй день войны она ушла
искать вас с братом, чтобы передать вам оружие
отцов и свое благословение. А уходя, заняла себе
203
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
место на аульском кладбище, между дедом и отцом
вашим, ее мужем. Огородила место камнями и приказала аульчанам, чтобы никто его не занимал.
Сказала, что придет домой умирать, но слово свое
не сдержала. Место, занятое на кладбище твоей
матерью, мы бережем свято, пусть тело ее там,
в России, но душа здесь, в родных горах. — Старик
замолчал, черными пальцами теребя бороду.
— Я слышал, что она огородила место, поэтому я привез памятник, — сказал Магомед Абдуллаевич. — Как ты думаешь, Магома, можно его
поставить?
— Кто закрыл ей глаза, надел саван, а может,
и без савана похоронили… — пробормотал Магома, поднял голову, пристально посмотрел в глаза
гостю. — Нужно поговорить со стариками. В Коране не сказано, чтобы ставить камень на пустом
месте. Но не сказано и того, что этого делать
нельзя. Как старики решат, так и будет.
— Я понимаю, Магома, что так не делают, но
если бы я только знал, что есть на свете могила,
настоящая могила моей матери, что не затоптали
ее люди, не сровняло с землей время…
— Да, — сказал Магома, — мы не знаем этого.
Султан, говорили, погиб?
— На Волге, там Вечный огонь горит над его
могилой, братской могилой. Я был там, Магома.
Стукнула дверь, и порог сакли переступила
жена председателя колхоза — Маленькая Патимат.
Смущенно поздоровавшись, она торопливо поставила на стол дымящееся блюдо с хинкалом. Вслед
за нею, не сговариваясь, женщины аула то и дело
стучали в двери сакли Черного Магомы. Кто нес
курзе1, кто чуду2, кто халву с орехами. Скоро некуда
1
Курзе — горские пельмени (аварск.).
2
Чуду — пышки с сыром, мясом, крапивой (аварск.).
204
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
уже было ставить тарелки, блюда и чашки. После
женщин стали сходиться гости. Степенно переступали порог сакли старики, теснилась молодежь.
Давно не помнила старая сакля Черного Магомы
такого обилия гостей и яств. Всем была охота
послушать Магомеда Абдуллаевича, послушать
о войне, о Москве, о заморских городах и диковинах, которые ему случалось видеть. И никому
не приходило в голову, что говорить ему сегодня
не хотелось.
Лишь далеко за полночь остался Магомед
Абдуллаевич один.
Черный Магома, насытившись почетом, кото-
рый подарил ему высокий гость, и лакомствами,
которые принесли соседи, уже давно спал, как
ребенок, разметав высохшие руки на свалявшейся
полости бараньей шубы; на черном его лице застыла тихая печать счастья.
Магомед Абдуллаевич взял матрас и одеяло,
что принесла ему жена председателя, и ушел спать
на крышу. Небо было ослепительно звездное, он
даже глаза зажмурил, таким неестественно красивым показалось оно ему. Поеживаясь от холода, он
любовался им, смотрел в черные далекие глубины,
в перламутрово-звездную прозрачность Млечного
Пути и, казалось, пил медленными глотками вечность. Он был обрадован и потрясен, что, как
в юности, снова открыл для себя небо и звезды,
и был счастлив этой встречей, словно свиданием
с матерью. Когда он был маленьким, мать часто
укладывала их с братом спать на крыше сакли и,
пока они засыпали, рассказывала сказки о звездах.
Он уснул на рассвете, и приснилось ему, что
мать, он и Султан пасут в небе отары звезд и ходят
по небу, опираясь на посохи, как по земле. Ему не
хотелось просыпаться, так отчетливо видел он
205
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
каждую морщинку на лице матери, и совсем рядом
смотрели на него широко открытые лучистые
глаза брата.
Проснувшись, он долго лежал с закрытыми
глазами и в который раз пытался представить,
«как это было».
III
…Муж сорвался в пропасть, и осталось у Патимат
два сына. Мальчишками покинули они камни родного аула, спустились вниз, как здесь говорили,
в Россию, — искать свое счастье. Молча проводила
она их до поворота за дальним утесом.
Оставшись одна, Патимат не плакала, слезы
могли накликать беду на ее сыновей, она утоляла
душевный голод в работе, незаметно привыкая
к одиночеству. Когда приходило время получать
на трудодни, аульчане завидовали Патимат: много
она зарабатывала.
Эти дни в году были для Патимат самыми
счастливыми, наполненными глубоким смыслом
и значением. Сговорившись с соседями, она
везла вместе с ними продукты в райцентр, на базар, и старалась продать все как можно дороже.
Аккуратно, трешку к трешке, пятерку к пятерке,
складывала она деньги в сумку, висевшую на груди,
радостно ощущая ее потертую тесемку на своей
шее. Расторговавшись, шла в магазин, долго стояла там, разглядывая товары. Наконец выбирала
полюбившиеся ей вещи: дорогие отрезы, шелковые платки, одеяла. Все это для будущих гелин
на калым сыновьям.
1
Гелин — невеста (аварск.).
1
,
206
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
О себе она не заботилась, ходила в одном-
единственном платье и шальварах из черного
ластика, на которых было столько заплат, что,
казалось, и сосчитать нельзя, а она все умудрялась
ставить новые. Отказывала себе и в пище: оставляла на год немножко муки для чуреков, толокно
да соленый сыр — все остальное продавала. Она
никогда не думала, не умела думать о себе и даже
представить не могла, не могла понять, что можно
жить иначе.
Приезжала с базара, бережно и торжественно
складывала приобретенные покупки в сундук, закрывала крышку, и ей сразу начинало казаться, что
вещи плохо уложены, она снова вынимала свое богатство, тщательно все осматривала, встряхивала.
Делила на две равные части и начинала укладывать
подарки по отдельности для старшей и младшей
гелин. Мысленно выбирала в ауле невест для своих
сыновей, примеряла, к лицу ли им подарки.
А весною, когда в садах аула цвели персиковые
деревья, Патимат отпрашивалась у заведующего
фермой на два-три дня домой. Он ее охотно отпускал, потому что Патимат редко пользовалась
выходными. Дома она протягивала на открытой
веранде веревки, вынимала из сундука и развешивала на них все свои сокровища: пусть продует их
весенний ветерок, обласкает солнышко. Патимат
знала, что если высушить добро в пору цветения
персиков, то в нем, даже в шерстяных материях
и каракулевых папахах, никогда не заведется моль.
Как-то, в особенно урожайный год, купила Патимат две никелированные кровати, неслыханное
по тем временам в их ауле богатство. Привезла их
домой на колхозной машине. Все мужчины, что
сидели на годекане, поднялись посмотреть на ее
необычную покупку.
207
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Всю ночь не могла заснуть Патимат. Она
гладила холодные блестящие спинки кроватей,
с боязнью покачивалась на пружинистых сетках.
Потом положила на них матрасы, застелила шелковыми одеялами, взбила горки подушек и отошла
в сторону — отошла и застыла, не в силах двинуться
с места. Когда сердце немножко успокоилось, открыла сундук, разложила на кроватях цветастые
ткани и долго не сводила с них зачарованных глаз.
Потом бросила, как всегда, на пол баранью
шубу и улеглась рядом с кроватями, обняв мерцаю
щую в темноте ножку одной из них. Она смотрела
в черный потолок и слышала звуки свадебной
зурны и бой барабанов, крики гостей и причитания свах, восхищающихся дорогими подарками,
и видела алеющие щеки и опущенные ресницы
своих будущих невесток.
«Вернутся, вернутся домой дети. Разве смогут
они прожить без родного очага?» — думала Патимат и представляла, как входят в саклю выросшие
и раздавшиеся в плечах сыновья, джигиты, свет
ее очей.
Но шли годы, Патимат потеряла им счет,
а сыновья все не приезжали. Изредка приходили
от них весточки.
И вот на неоседланной лошади прискакал
к ним на ферму мальчишка с веселым криком:
— Война!
Патимат управлялась на ферме, мыла посуду,
готовилась к вечерней дойке. Она спокойно поставила на место ведро, отерла руки, подошла
к заведующему фермой и сказала:
— Передай моих коров Маленькой Патимат,
я ухожу в аул, совсем ухожу, — и, не оглядываясь,
пошла по каменистой тропе.
-
208
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
Она не ждала этого часа, но он пробил. И она,
внучка, дочь, жена и мать лучших джигитов родного аула, должна была встретить его достойно.
Ей нужно было собрать хурджины для сыновей,
вложить в их руки оружие предков. Три кинжала
висели на стене ее сакли: кинжал деда, кинжал
отца, кинжал мужа.
Весь вечер пекла Патимат в дорогу чуреки.
— Астапируллах! Бог ты мой, что ты задумала?
Найти твоих сыновей в огромной России труднее,
чем грешному перейти Сиратский мост, — отговаривали ее соседи.
— Не бойся, им дадут там оружие, за этим дело
не станет, — посмеивались другие.
— Как это мать не найдет своих сыновей?! —
спокойно отвечала Патимат. — Пускай Россия
в сорок раз больше Ругельды, все равно я найду
своих джигитов. — Патимат была твердо уверена
в том, что врага, смертельного врага, нужно бить
оружием отцов, в этом ее не мог разубедить никто. Хабары останутся хабарами, а она должна
выполнить свой долг.
На рассвете, когда над вершиной Зудук-Меэр
первый луч солнца пробил рдеющие облака, Патимат вышла из сакли. За спиной у нее громоздился
тяжелый вьюк, там лежали три кинжала, чуреки
и сыр. В руках она несла оправленную в серебро
и кость кремневку прадеда. Хоть многие и не одобряли этой затеи, но провожать Патимат вышел
весь аул…
…Много селений прошла старуха, много виде-
ла людей, но никак не могла дойти до Урус-Ратл1.
Долго шла Патимат, уже силы стали изменять
ей, а синяя полоска горизонта казалась такой же
1
Урус-Ратл — земля, где живут русские (аварск.).
209
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
близкой, как и в первый день, и Урус-Ратл все не
начиналась.
В большом даргинском селении Леваши,
стоящем на перепутье в центральные районы Дагестана, повстречалась ей воинская часть. Долго
смеялись солдаты, узнав через случившегося
аварца-переводчика, куда и зачем идет старуха.
— Сидай, бабка, вместе сынов шукать будемо, —
весело сказал белобрысый старшина, усаживая
старуху в кузов своей полуторки.
Патимат сидела на мягком тюке солдатского
белья, не выпуская из рук тяжелую кремневку
прадеда, и думала, когда же наконец начнется
Урус-Ратл…
Машину потряхивало на ухабах, пыль вставала за нею плотной стеной. А из открытого окна
кабины доносился до Патимат раскатистый бас
белобрового старшины Николая Гриценко:
Дивлюсь я на нэбо
Та й думку гадаю…
IV
П
ривычными пальцами крутил он баранку и представлял, как, может быть, там, на далекой Украине,
идет по сожженным дорогам его нэнько и несет
ему казацкую шашку предков его, запорожцев…
Конечно, не то что запорожской, вообще никакой шашки не было у них в хате, но сейчас ему
хотелось, чтобы шашка была — запорожская,
с долгим, тусклым клинком, с черной костяной
рукоятью, какую он видел однажды в музее, кажется, в Киеве или в самом Запорожье, откуда
был родом. Вспомнив о родной стороне, словно
воочию увидел Николай маленький палисадник
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]