Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
СВАДЕБНОЕ ПЛАТЬЕ № 327
лась не портить картину. Лучи веселого желтого
солнца падали сквозь широкие, давно не мытые
окна прокатного пункта совсем полого, и тысячи
тысяч пылинок дымились в них золотистыми мушками, жили своей жизнью, расшибаясь о кафельные плитки пола, и сладок был солнечный свет,
и приятно для глаз было видеть солнце, горящее
на подоле подвенечного платья.
1988
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
Много раз возвращался Кирилл в родной город
этим ночным московским поездом. И всегда у поворота, где открывались взгляду первые желтые
крапинки знакомых огней, сердце его стесняли
радость и ожидание чего-то необыкновенного.
Вот и сейчас он вышел в тамбур раньше всех,
заволновался, как только проводница открыла
тяжелую железную дверь на волю, стал жадно
ловить из-за ее плеча летящую мимо темноту,
наполненную гулом и клацаньем колес, запахом
мазута, ночной свежестью. Где-то вверху, над облаками, летела наперегонки с поездом луна, ее
серебряно-молочный шар скользил в прогалинах
облачного сентябрьского неба, и рельсы соседней
колеи вспыхивали голубоватым огнем, казалось,
звенели.
Едва поезд остановился, Кирилл спрыгнул на
безлюдный, скупо освещенный перрон.
— Ибрагим! Эй, Ибрагим, отгони платформы
с запасного! — хрипло гаркнуло в вышине.
322
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
Кирилл поднял голову к репродуктору, из
которого разносился по линии диспетчерский
бас, поглядел на высокую решетчатую стойку со
слепыми глазами погасших прожекторов и улыбнулся: «Ибрагим… Как я отвык от здешних имен».
Он поднялся по старой каменной лестнице
на привокзальную площадь и огляделся: прежде
лестница казалась ему такой крутой и широкой,
а площадь такой большой… Теперь все словно
сжалось, скособочилось, вросло в землю. Лохматая дворняга перебежала ему дорогу, отбрасывая
огромную тень чуть ли не на половину площади.
«Конечно, синьор, это вам не площадь Свя-
того Марка в Венеции», — усмехнулся Кирилл
и вспомнил то, что не мог забыть, вспомнил
самое живое и горькое из итальянских впечатлений: площадь Святого Марка, Дворец дожей,
девочку-венецианку…
Однажды вечером, среди праздной разнопле-
менной толпы, при звуках трех маленьких оркестров, что играют на площади Святого Марка до
самого утра, она продавала гравюры. Конечно,
на этих гравюрах была Венеция — с ее горбатыми
каменными мостиками, черными гондолами, сувенирными лавками на мосту Риальто, тяжелыми
порталами храмов. Когда он увидел девочку, сердце его на мгновение остановилось. Сладостное
и жуткое чувство стеснило дыхание. Венецианке
было лет семнадцать, она была так красива, что
казалась нереальной, как сама Венеция. Ее высокую фигуру скрадывал черный шерстяной плащ
с вырезами для рук, но угадывалась и высокая
грудь, и тонкая талия, угадывалось, что тело ее так
же безупречно, как лицо — белое, нежное, с большими лучистыми, как итальянская ночь, глазами
и русыми волосами, привольно ниспадающими
323
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
на покатые плечи. Когда она, с чуть надменной
улыбкой беззащитной бедности, отвечала на однообразный вопрос «кванто коста?», припухшие
губы приоткрывали два ряда безукоризненно
ровных белых зубов. «А под языком ее сотовый
мед», — вспомнил он из Песни Песней царя Соломона и спросил:
— Кванто коста? (Сколько стоит?)
— Кваттро миле.
— Кваттро миле! Четыре тысячи лир. Ого!
У меня всего десять тысяч. — Он засмеялся. «Боже,
до чего хороша!»
Они поглядели в глаза друг друга без смущения, с чистым восторгом.
— Дуе миле (две тысячи)! — сказала девочка,
коснувшись его руки углом гравюры.
И тут он увидел обручальное кольцо на ее
пальце и заметил курчавого курносого парня
с лоснящимся простоватым лицом. Парень стоял
рядом, у мольберта, и, чтобы привлечь внимание
покупателей, заученными штрихами рисовал хорошо освещенный собор Святого Марка. На его
руке тоже желтело обручальное кольцо.
В десяти шагах маленький оркестр играл
вальс Штрауса «Голубой Дунай» и кружились по
брусчатке пары.
«А если пригласить ее на вальс…»
— Дуе миле, — повторила девочка.
«Купить гравюрку, а потом пригласить…»
Но тут, пока он решался, нахлынула группа
деловитых немецких туристов, оттеснила его
в сторону, стала громко разбирать достоинства
гравюр. То и дело слышалось «гут», «гут».
«Какой, к черту, “гут”, — подумал он, — обыкновенный ширпотреб, только итальянский. Ни
одной живой детали! Гондольеры в широкополых
324
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
шляпах, в рубашках апаш, подпоясанных длинными кушаками. А настоящие-то они — в свитерках,
с сигареткой в кулаке “для сугрева”. Вот нарисовал
бы такого: с сигареткой, в свитерке, ежащегося
на сыром ветру, а не сувенирного, может быть,
тогда я и купил бы за “дуе миле”… Зачем… зачем
она за него вышла? Глупая!..» А оркестр все играл
«Голубой Дунай», и пары кружились на площади
Святого Марка, которую когда-то назвал Наполеон
лучшим танцевальным залом Европы, достойным
того, чтобы куполом ему было само небо…
Да, многое повидал он в Италии, многое пора-
зило его, но ничто не тронуло душу так больно, как
эта мимолетная встреча с девочкой-венецианкой,
словно сама судьба посмеялась над ним, показав
то, что никогда не будет ему дано.
Был второй час ночи, автобусы уже не ходи-
ли, такси тоже не было видно. И Кирилл решил
идти пешком. Ему нужно было добираться в район
Старого рынка — район глухих переулков и залитых помоями черных тупиков, имевших дурную
славу еще с тех незапамятных времен, когда там
были веселые дома и воровские притоны. Кирилл
не боялся родного города. Он прожил здесь до
девятнадцати лет и знал почти каждый дом. Окончил восьмилетку, затем — музыкальное училище по
классу хорового дирижирования, успел полгода
поработать в клубе трикотажной фабрики, потом его призвали в армию. Отец Кирилла умер от
старых ран в 1948 году, мать скоропостижно скончалась в 1949-м — отравилась килькой в томатном
соусе, ему тогда едва исполнилось десять месяцев.
— Мы с одной банки ели, и мне ничего, даже
расстройства не было! — частенько вспоминала
двоюродная сестра матери тетя Анфиса.
325
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Тетя Анфиса, или попросту Фиса, осталась
с тех пор у Кирилла единственным родным человеком, выходила и вырастила его.
«Что ей снится сейчас, старушке?» — с нежностью подумал Кирилл, сворачивая на знакомую
с детства улочку.
Тетя Фиса долго не отпирала дверей — она
плохо слышала, а главное, еще со времен «Черной
кошки» боялась воров.
Худая, старенькая, в ночной бумазейной рубашке до пят, она всплакнула на груди Кирилла,
а потом засуетилась, запричитала:
— Кирюша, да что же ты телеграмму не отбил? Я и на базар не ходила. Чем тебя кормить?
Господи, да что же это делается? Ох, какой ты стал!
Мужчина просто, настоящий мужчина! Как вырос!
— Бросьте, тетечка, я уже давно не расту.
— Не говори. Вытянулся. До чего похудел —
ужас просто! А на лицо, слава богу, свежий! Наш
Иван Васильевич как в воду смотрел. Он так мне
и сказал: «Посмотришь, Фиса, вернется он с этой
заграницы, как смычок от скрипки».
— А ты совсем не постарела, — сказал Кирилл,
отмечая, как сдала она за три года разлуки, какая
тонкая стала у нее шея, как запали сиреневые полоски губ.
— Куда там! — тетя Фиса смутилась, ее черные,
еще блестящие глаза вспыхнули в счастливой
улыбке. — Так я тебе хоть яичек сварю, три штучки
есть. Всмятку. Ты любишь.
— Зачем, мама Фиса, не надо…
Но она уже разжигала в коридорчике керогаз.
Кирилл оглядел низкую комнату с подслеповатым окошком. Все было здесь, как и три года
тому назад: его диван с выпирающими пружинами, тетина кровать с никелированными шарами,
326
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
коричневый старообразный буфет, а на нем —
слоники, давным-давно подаренные тете Фисе
в честь ее пятидесятилетия коллективом детской
поликлиники, в регистратуре которой она работала. Все было, как прежде, но сделалось меньше
и старее. В полу зияли щели, голубая клеенка на
столе местами протерлась, зеркало платяного
шкафа потускнело и уже почти не отражало.
— У Таньки твоей сын родился, — сказала из
коридорчика тетя Фиса.
— Молодец.
— Долго не было, а теперь родился.
— Святое дело!
— Подурнела она сильно. Толстая стала. Ма-
жется, как черт!
Перед Кириллом мелькнули на миг виденья,
пронизанные счастливой болью его первой
любви.
— Женился бы ты, Кирюша! — Тетя Фиса внес-
ла в комнату блюдечко с яйцами. — Сейчас хлеба
отрежу. Чай поставила — вскипит быстренько.
— Откуда это у тебя идея насчет женитьбы? —
стукнув яйцо о стол, насмешливо сказал Кирилл.
— Какая там идея, сколько можно шлендрать.
У твоих ровесников уже по двое, вон у Гаджи трое
детей.
— Что, нянчить захотелось?
— И понянчить, а что ж, я сколько чужих
нянькала. А своего, конечно, хоть порадоваться
перед смертью.
— Если хочешь, я тебе из Москвы бандеролью
пришлю.
— Смеешься. А это дело не шуточное, — тетя
Фиса вздохнула, — все хорошо в срок. Музыка
музыкой, а жизнь жизнью.
327
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— А я, между прочим, лауреат, — не в силах
скрыть горделивую улыбку, сказал Кирилл. —
Сейчас покажу. — Он быстро прошел к чемодану,
открыл его, вынул оттуда молодежный иллюстрированный журнал. — Полюбуйся!
— Ой! Кирюша! — тетя Фиса привстала и тут
же села на табуретку. — Да это — ты?!
На цветной обложке журнала сиял белозубой
улыбкой ее Кирилл. В его чистых серых глазах,
во всем тонком лице с красиво очерченными свежими губами запечатлелись полная доверчивость
к жизни и уверенность в себе.
— Господи, Кирюша! — тетя Фиса заплакала. —
Ки-рю-юша-а… Кирю… господи!
— Мама Фиса, мам, да что вы… — он обнял ее
за худенькие плечи, небрежно чмокнул в седой
висок, прочел с дурашливой торжественностью: —
Первой премии удостоена симфония молодого
московского композитора Кирилла Найденова!
Ну, что ты плачешь?!
— Как же… — и тетя заплакала громко, навзрыд, прижав к впалым щекам пергаментные
старческие кулачки.
— Ну что ты, ма… ну, перестань. Воды выпей.
Сейчас… — он вышел в коридорчик, где обычно
стояло ведро с водой и эмалированная кружка.
Зачерпнул — кружка глухо стукнулась о дно. Тогда
он открыл дверь и побежал с кружкой к крану.
Откручивая кран, набирая воду, Кирилл невольно оглядел знакомый с детства двор: мазанки, прилепившиеся одна к другой, завалюшки
сарайчиков, старый пирамидальный тополь,
изуродованный наплывом в том месте, где к нему
была прикручена проволока, протянувшаяся через весь двор до железного столба. Когда входил
в дом, обратил внимание: небо совсем очистилось.
328
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
Луна горела так холодно и одиноко, что ему вдруг
стало страшно от неожиданной мысли: тетя может
умереть.
Он подбежал к ней с водой, поднес кружку
к самому ее лицу.
— Ну, выпей, выпей!
Тетя с трудом сделала несколько глотков.
— Ладно, Кирюша, господи… ладно.
— Может, тебе капель дать?
— Да. В буфете стоит валокордин. Тридцать
капель накапай.
Кирилл отсчитал в стакан тридцать капель,
чуть плеснул к ним воды. Тетя выпила, сморщилась.
— Что же ты не написал ничего. Мы здесь
и не знали.
— А я сам не знал. Это свежий номер. Еще двух
недель не прошло. Я был в это время в Италии.
Вернулся, и тут — бац!
— Слава тебе господи, что вернулся, хоть
отдохнешь, хоть отъешься. Как же это ты вдруг
решился — домой?
— А так… взял и приехал.
Решение навестить родной дом пришло не-
ожиданно. Он проезжал на такси мимо Курского
вокзала, у светофора пришлось долго пережидать
пешеходов. Они шли плотным потоком и смотрели на него вскользь, бессмысленно и равнодушно,
как на начинку автомобиля. А ему хотелось кричать о своем успехе, хотелось, чтобы его узнавали на улице. Он, бедняга, наивно не понимал,
что для этого имя и облик должны мелькнуть не
один, а самое меньшее тысячу раз. И тогда ему
нестерпимо захотелось домой, в свой маленький
прикаспийский город. Захотелось покрасоваться
перед теми, кто знал его с детства, досадить тем,
кто обижал, кто был равнодушен, как эти прохо-
329
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
жие. «Надо съездить домой, три года не был. Как
там тетя Фиса? Надо скорее ее увидеть, — лживо
подумал он и тут же прибавил: — Обязательно
зайду в музучилище, когда-то они дали мне диплом,
как милостыню…»
Так оно и было — диплом об окончании музыкального училища по классу хорового дирижирования дали Кириллу Найденову из жалости к его
старенькой тете Фисе, по великой просьбе их соседа, бухгалтера музучилища Ивана Васильевича
Моргунка. Благодаря Ивану Васильевичу Кирилл
не только окончил училище, но и поступил в него.
В школе он учился плохо — с двойки на тройку,
поэтому, как только окончил восьмилетку, тетя
Фиса сразу же стала думать: «Куда отдать пацана?»
Посоветовалась с Иваном Васильевичем — самым
главным человеком в их дворе на двенадцать хозяев. «Если у него обнаружат слух, отдавай его, Фиса,
ко мне в училище, а колы слуха нэмае, отдадим
у рыбий техниким Федорчуку. Музыка — дело не
пыльное», — решил Иван Васильевич, по своему
обыкновению причудливо перемежая русскую
речь с украинской. Сам Иван Васильевич хотя
и любил песни и обладал довольно красивым голосом, но экзаменовать Кирилла не мог, потому
что после контузии был глух на левое ухо полностью, а правым слышал тоже далеко не на все
сто процентов, так что в трудные минуты всегда
прикладывал к нему ладонь.
До того, чтобы тревожить бухгалтера рыбного
техникума Федорчука, дело не дошло. Самый знаменитый в их городе настройщик Оскар Иванович, к которому повел Кирилла Иван Васильевич,
обнаружил у мальчика «абсолютный музыкальный
слух». На всю жизнь запомнил Кирилл этого малорослого, узкогрудого старичка настройщика в се-
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]