Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
ДЕСЯТЬ ВОСПОМИНАНИЙ
В АВТОБУСЕ
Жарко. Тесно. Нечем дышать. Запахи разогретого
дерматина сидений, сгрудившихся в проходе тел
и дешевого одеколона смешиваются в такой букет,
что я еле держусь на ногах. К тому же одеколоном
пахнет от меня — я только из парикмахерской. Закончив стрижку, знакомый черноглазый мастер
сказал:
— Освежим, да?
— Если тебе хочется, Рафик, — пробормотал
я неуверенно.
— План, да, — сказал Рафик и в ту же секунду
дунул мне по ушам пылью цветочного одеколона.
И вот теперь благоухаю на весь автобус. Что
поделаешь: у каждого свой план! «Лучше бы волосы отряхнул как следует, — думаю я, поеживаясь. —
На море, что ли, поехать, обкупнуться».
Рядом со мной стоят в пляжных сарафанах и с
пляжными сумками две пожилые, еще молодящиеся дамы. Морщины на их лицах и шеях искусно
забиты тоновой пудрой, ногти на руках алеют
свежим лаком. Та из них, что стоит ближе и невольно прижимается ко мне полным загорелым
плечом, говорит подруге:
— Ах, Сима, он так неудачно умер. Как раз ему
звание должны были дать, документы в Москву
отослали. Тогда бы ему пенсия выходила персональная. За квартиру всего пятьдесят процентов,
а свет и вода — бесплатно. У него было столько
планов. Так неудачно умер.
«А кто это делает удачно?» — подмывает меня
спросить. И я спросил бы ее, если бы не пахло
так плебейски этим дешевым одеколоном, не
кололись так противно нападавшие за шиворот
волосы.
401
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Жарко. Тесно. Сам себе не рад. Да еще шофер
неумело тормозит на остановках, люди валятся
друг на друга. Старуха в сарафане взглянула на
меня с усмешкой, как будто я нарочно ее облапил.
Фу! К морю! Скорей, скорей к морю! Сорвать
одежду, разбежаться и — в воду!
1975
СОСЕД
Однажды поздней весной я пошел в больницу
проведать соседа по дому — одинокого восьмидесятилетнего старика.
Он вышел ко мне, едва запахнувшись в халат
бурого цвета, медленно переставляя усохшие ноги
в бязевых кальсонах с черными штампиками казенных меток. Высоко держа белую голову и глядя
поверх меня, как слепой, старик молча сунул мне
для пожатия глянцевито-костистую руку и пошел
по больничной аллее, словно меня не было рядом.
Стараясь занять больного, я говорил о том,
что мне казалось интересным, а сосед молчал.
Минут через пятнадцать я счел свой гражданский долг исполненным, сказал громко: «До
свиданья! Выздоравливайте!» — и нетерпеливо
подал ему руку. Старик слабо пожал ее в ответ,
впервые взглянул мне в лицо своими острыми,
светлыми глазками и пробормотал едва слышно,
будто говорил сам с собой:
— Только теперь, в больнице, я понял, почему
болею: мне скучно с вами жить.
Я так и не понял, что он хотел сказать. Может
быть, то, что его поколение уже ушло, что «передового нет» и он стоит «на роковой очереди»?
402
ДЕСЯТЬ ВОСПОМИНАНИЙ
Или только то, что я наскучил ему своей пустой
болтовней? Не знаю.
Но когда сосед повернулся и пошел к серому
больничному корпусу, глядя ему в спину, я с неожиданной болью почувствовал глубокую родственность
между нами и понял, что я ничего не знаю о нем,
так же как он обо мне, что наши души друг для друга
воистину потемки. И мне вдруг захотелось догнать
соседа и найти с ним «общий» язык, поговорить «почеловечески», как будто до этого я всегда говорил
с ним «по-птичьи»… Но я не догнал его.
А вечером старик умер. И так и осталось не-
ясным, что же хотел он сказать мне в тот свой
последний день на больничной аллее, где так
остро пахло карболкой и молодой, только что
скошенной травою.
1975
СТАРУХА
Л
етом эта подмосковная деревушка бывала полна
праздного народу, а зимой в ней жила одна-единственная старуха.
Летом старуха сидела на рельсе у колодца
и всякому человеку могла обстоятельно объяснить, как пройти туда или сюда; где найти то
или се; как будет лучше — так или сяк и где будет
лучше — там или сям. Летом жизнь шла сама собою, не нуждаясь в ее, старухиной, поддержке.
А зимою в деревне было так пусто, что туда не
залетали даже птицы. И выходило, что за всю
жизнь зимою здесь отвечала только одна старуха.
Каждый божий день, с зари и до зари, она натаптывала в снегу дорожки от колодца к чужим,
403
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
наглухо закрытым домам. А натоптав от колодца,
иногда соединяла некоторые дома тропинками
и между собою — как будто хозяева ходили друг
к другу в гости. Домов было всего шестнадцать,
но старуха еле передвигала свои отечные ноги,
дышала тяжело, с хрипом, то и дело вытирала пот,
постоянно блестевший в серебристых волосках
над ее верхней губою.
Старуха была сырая, грузная, но жила долго.
А когда умерла, то в ту же ночь все дорожки занесло снегом.
Наутро взглянул с небес Господь, увидел, что
нет дорожек, и забыл эту деревню…
1975
ЖУРАВЛИ
Высокое небо все в темных и светло-серых куче-
вых облаках. В воздухе пахнет палыми листьями,
лесной сыростью. Галки суетливо умащиваются
на рыжей верхушке корабельной сосны, бранятся
друг с другом. Где-то за лесом урчит трактор. Наш
дачный лес приуныл после долгого дождя, боится
поднять голову, еще не верит, что хляби небесные
закрылись.
Кур-кур-курлы!
Вот они, милые, летят… Черная нитка журавлиной стаи видна все отчетливее, особенно когда
она проплывает на фоне светлых кучевых облаков.
— У меня давление сто семьдесят на сто десять.
Нижнее особенно мучает.
— Вам нужно принимать раунатин.
— Как же, пять лет пью.
404
ДЕСЯТЬ ВОСПОМИНАНИЙ
Я сижу на верхней террасе санаторного кор-
пуса, разговаривают внизу.
Кур-кур-курлы!
Мур-мур… — уже где-то совсем далеко мурлы-
чет трактор.
Галки примолкли.
Журавли то летят клином, о котором столько
написано и спето, то строй их рвется на полоски,
то снова соединяется. Наверное, молодежь еще
не смирилась — все норовит выскочить вперед.
Кур-кур-курлы!
У них своя жизнь, а у меня своя. Они птицы,
а я человек. Но почему они так дороги мне? Почему сердце щемит, когда я провожаю их долгим
пристальным взглядом? Почему в их полете мне
чудится тайна? Почему даже галки примолкли, слушая журавлиный табор? Почему в их курлыканье
столько несказанной тревоги? Почему?
Не знаю. Но как хорошо, что есть журавли на
белом свете. Хорошо еще и потому, что они возвращают нас, пусть ненадолго, к тем дням нашей
жизни, когда все было — тайна и радость. Когда
мы не знали ничего плохого и были уверены, что
узнаем все хорошее. К тем дням, когда мы еще не
разучились без устали спрашивать: почему? почему? почему?
1975
ДАР ВООБРАЖЕНИЯ
Вацлав Михальский принадлежит к писателям по-
слевоенным. Когда окончилась война, он еще не
ходил в школу. Однако военная тема занимает в его
творчестве заметное место.
Некоторые считают, что тема Великой Отечественной войны исчерпана, что о ней все сказано,
все написано писателями — прямыми ее участниками
или, во всяком, случае, свидетелями. Но я думаю,
что подобное мнение неверно. Тема Великой Отечественной войны далеко не исчерпана. Она только
еще начала разрабатываться по-настоящему, так как
она не является достоянием лишь одного поколения.
Она — достояние целой эпохи. Писатели послевоенного поколения приняли у своих старших братьев,
писателей-фронтовиков, эстафету военной темы.
В свое время рекомендованные мной читателям
«Роман-газеты» повести Вацлава Михальского «Печка», «Баллада о старом оружии», а также его роман
«17 левых сапог» являются именно такой эстафетой.
В творчестве Вацлава Михальского военная тема как
бы переживает второе рождение. Она обогащается
406
ДАР ВООБРАЖЕНИЯ
новыми красками. Рождаются новые сюжеты. Знакомые персонажи приобретают новые черты характера. Даже сугубо современный, остросоциальный
роман «Тайные милости» и тот буквально наполнен
отголосками войны. Достаточно вспомнить в этой
связи отца и мать главного героя романа Георгия Васильева, его начальника Калабухова, замечательного
мужа няньки некоего «бабу Мишу», вытащившего на
себе из окружения пушку сорок пятого калибра. То
же самое можно сказать о рассказах «Дед Лейбо»,
«Капитолийская волчица» и даже о повести «Холостая жизнь».
Там, где раньше преобладала фронтовая факто-
графия, свидетельства художника-очевидца и прямого участника событий, теперь по необходимости
в силу вступает воображение. А что может быть
в искусстве сильнее и плодотворнее воображения?
Отблески минувшей войны озаряют все творче-
ство писателя. Силой своего художественного воображения Вацлав Михальский воссоздает картины
войны, участником и свидетелем которой он не был.
Но ведь и Толстой не был ни участником, ни
свидетелем-современником Отечественной войны
1812 года. Он написал «Войну и мир» через шестьдесят лет после этой войны. Но силой своего воображения он превратил исторические источники,
которыми пользовался, в настолько достоверную
картину, что мы уже навечно считаем его художественный вымысел как бы самой историей.
Писательское воображение победило эмпиризм
исторических материалов и даже свидетельства
современников-очевидцев и прямых участников
событий.
В свое время это вызвало целый град нападок
на Толстого со стороны военных историков. И тем
не менее «Война и мир» на века осталась «Войной
407
ВАЛЕНТИН КАТАЕВ
и миром», а нападки военных специалистов и историков – забыты.
Не сомневаюсь, что в нашей советской литературе все чаще и чаще будут появляться произведения
послевоенных писателей, которые по-новому осмыслят события Великой Отечественной войны, хотя
они и не были ее участниками и даже свидетелями.
К таким произведениям относится и «Баллада
о старом оружии» Вацлава Михальского. Она названа автором повестью, но я воспринимаю ее как
маленький роман, весьма искусно сплетенный из
целого ряда самостоятельных новелл, рассказывающих как о событиях военных лет, так и о событиях
сегодняшних, роман, где прошлое и настоящее
находятся в постоянном взаимодействии. В центр
этого маленького романа автор положил историю
о старой дагестанской женщине Патимат, темной
и неграмотной, которая на второй день войны
ушла из родного аула искать своих двух сыновей на
фронте, для того чтобы передать им оружие предков и свое материнское благословение. А уходя, заняла место себе на аульском кладбище, между дедом
и отцом своих детей, ее мужем. Огородила место
камнями и приказала аульчанам, чтобы никто его
не занимал. Сказала, что придет домой умирать. Но
слова своего не сдержала. Она погибла героической
смертью на фронте, так и не отыскав своих сыновей. Таков магистральный сюжет повести Вацлава
Михальского. Однако писатель обогатил свой магистральный сюжет еще многими отдельными новеллами, связанными с судьбой героической женщины
Патимат, с ее пребыванием на фронтах Великой
Отечественной войны. По ходу действия повести
мы знакомимся с разными людьми, с их судьбами
,
с их духовным складом, с их внешним обликом,
408
ДАР ВООБРАЖЕНИЯ
всегда написанными ярко и объемно, уверенной
рукой художника.
Нет необходимости перечислять все эти новел-
лы. Читатель их прочтет и оценит по достоинству.
Хочется все же обратить внимание на фигуру некоего лейтенанта Зворыкина, маленького военного,
бюрократа, чей портрет весьма точно схвачен писателем. Зворыкин требует, чтобы все было по уставу.
Что, конечно, хорошо, но бывают же исключения!
Все люди, с которыми сталкивается Патимат, любили ее и уважали как собственную мать. Она и сама
считала их своими детьми. Исключение составил
один лейтенант Зворыкин. Он не то чтобы недолюбливал ее, а никак не мог согласиться, что при
воинском подразделении и вдруг — старуха. «Не по
уставу она тут была, и это коробило и смущало душу
лейтенанта Зворыкина. Его учили в училище уставному порядку, учили блюсти дисциплину во всей
строгости, и старуху он воспринимал как подрыв
своего авторитета».
Вацлав Михальский делает в дальнейшем глубо-
кий анализ характера лейтенанта Зворыкина, что
хотя и несколько выпадает из общей архитектуры
всей вещи, но зато дает читателю повод поразмышлять над тем, каким образом и почему в нашем обществе рождаются такие характеры, как Зворыкин.
«Баллада о старом оружии» посвящена событиям
Великой Отечественной войны, но связана с сегодняшним днем, в ней остро ощущается единство
прошлого и настоящего.
Несколько в другой манере, но все с той же
психологической глубиной и изобразительной силой написана и другая повесть Вацлава Михальского — «Печка». Если «Балладу о старом оружии»
я позволил себе назвать не повестью, а маленьким
романом, то с таким же правом «Печку» можно на-
409
ВАЛЕНТИН КАТАЕВ
звать «романом-очерком». Действительно, это не
повесть в общепринятом смысле, а скорее очерк,
очерк тоскующей детской души, но очерк настолько
многоплановый и глубокий, что его также можно
причислить к жанру романа.
Хотя и запоздало начав издаваться в Москве
(через семнадцать лет после издания первой книги
рассказов в Махачкале)
, Вацлав Михальский сразу
обратил внимание читателей и критики свежестью
своего незаурядного таланта. У него верный глаз,
острый аналитический ум. Он прекрасно владеет
словом и знает ему цену. Ведущая сила его творчества — воображение. Он как бы заново проходит путь
писателей — своих предшественников, внося много
нового в изображение традиционных событий.
Хочется сказать о некоторых особенностях
писательской манеры Вацлава Михальского. У него
слово не только обозначение предмета, но также
и его душа, психея, то есть слово содержит в себе
больше, чем на первый взгляд может показаться.
Так, например, в повести «Печка» есть такое
место:
«Даже само слово семья всегда имело для меня,
если можно так сказать, тепловое значение. Семьей
всегда было для меня нечто, пронизанное общим
теплом. Сначала в нашей семье все-таки появился
я, а потом печка, но как бы я жил без печки… Мне
это так же трудно представить, как нелегко вдруг заговорить сейчас о себе в третьем лице и свою мать
Татьяну Петровну называть Таней».
Каждая вещь, каждый человеческий характер (а
их много в прозе Михальского) как бы созданы хотя
и на старом, известном уже материале, но созданы
заново и наделены новой душой. Хотя насчет известности материала, может, и не совсем верно. Дело
в том, что Вацлав Михальский, как я сейчас знаю,
410
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]