Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
забываемых шлепанцах на босу ногу, и еще режиссера народного театра трикотажной фабрики
имени К.Цеткин — Иосифа Тургенева, который
когда-то преподавал ему в училище сольфеджио
и которому он сказал когда-то с детской жестокостью, что тот — «не слышит». Как соединить их
всех? И как соединить с ними теснящихся сейчас
перед его глазами столичных друзей, подружек,
композиторов, дирижеров, исполнителей, многие
из которых веселые, талантливые, понимающие,
порядочные люди, но которым, в сущности, нет до
него никакого дела. Они и теснятся сейчас перед
его глазами только потому, что ему нестерпимо
хочется показать им свою новую, так удачно и так
мгновенно написанную работу. Господи, как соединить все это! Если бы это можно было слить
воедино, какое чудо получилось бы тогда — какая
симфония! И назвать ее по старинке «Возвращение блудного сына» или, еще лучше, как назвал
свою книгу об этом же один американский писатель — «Домой возврата нет».
— Слушай, ма, — сказал он тете Фисе, когда
они собирались ложиться спать, — мне пора,
я послезавтра отчаливаю, я решил — поедешь со
мной. Возьми отпуск на две недели, и поедем. Покажу тебе Москву, по театрам походим, вообще
встряхнешься.
— Что ты, Кирюша, господь с тобой! — Тетя
Фиса испуганно отмахнулась. — Что ты! Как же без
меня на работе, трудно им будет в регистратуре.
— Какая ты чиновница. Что, без тебя не
обойдутся?
— Как же без меня. У Вали двое детей и муж
пьет. Еще одну девочку взяли, Зою, так она все
путает. Как же… Я не могу.
— Ты шутишь?
351
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Серьезно.
— О-о-бо-бо-бо! — Кирилл возмущенно схватился обеими руками за голову. — Пусть Валин муж не
пьет. Пусть эта Зоя не путает. Какого черта! Ты
в конце концов имеешь право на праздник? Ты
всю жизнь на меня ишачила, а теперь какая причина? Я, между прочим, достаточно зарабатываю
и вообще могу тебя снять с этой работы. Сколько
можно? У тебя пятьдесят лет стажа!
— Не обижайся, Кирюша, — тетя Фиса виновато потупилась, — не могу.
— Ладно, тогда я уеду завтра же! Вот так! — Он
рывком сдернул с себя пиджак, бросил на спинку
стула. — О-бо-бо-бо! Какая ты чиновница. У тебя
какие-то странные понятия о жизни!
— Не обижайся, сынок, не кричи, не могу. Как
они без меня?
— Да я для себя, что ли, — Кирилл смягчился, —
для тебя ведь хотелось…
Он скоро заснул. А тетя Фиса еще долго лежала с открытыми глазами. Слушала его ровное
дыхание, смотрела на блестящую в полутьме капитолийскую волчицу среди слоников на буфете,
на братьев Ромула и Рема, жадно припавших к ее
жестяным сос цам, и не вытирала слез, катившихся
прямо в уши, оглушающих светлой музыкой прожитой жизни.
1973
КОШКА НА ДЕРЕВЕ
Была суббота, летняя суббота. Всю ночь и часть
утра над поселком шел обильный дождь. За день
немощеные улочки успели просохнуть, но не до
конца, и было как-то особенно радостно ступать
по свежей земле. Чахлые стриженые акации и те
выглядели нарядно, листья их мягко темнели,
лаская глаз, и воздух, обычно сухой и пыльный,
сейчас был влажен и свеж.
Василий Петрович Еремеев, слесарь-наладчик
местной трикотажной фабрики, сидел у раскрытого окна в своей новой, так похожей на каюту
двухкомнатной квартире со всеми удобствами.
С третьего этажа Василий Петрович глядел вдоль
одинаковых крупнопанельных домов на светлое
вечереющее небо, на потемневшую от влаги землю, на своих ребятишек, Кольку и Сережу, играющих внизу, в сбитой из четырех досок песочнице,
и думал о том, что после дождя замечательно
ловятся раки, а завтра воскресенье и хорошо бы
пойти на речку половить раков. Как только он
подумал о раках, ему сразу захотелось пива.
353
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
«Пару бы кружечек, а? С раками, а? Красненькие такие, стервецы, а?»
Он уже ощущал, как обсасывает рака, и во рту
у него был вкус пива. Но в это время на кухне что-то
загремело и донеслось оттуда громкое ворчание.
Василий Петрович покосился в сторону кухни
с привычной тоскою и неудовольствием. А пива
ему хотелось все сильнее. С усмешкой душевной
и горделивостью он пощупал двумя пальцами
левой руки хрусткую трешницу в потайном пистончике брюк — удалось-таки ему вчера с аванса
выкроить.
Скоро пива ему захотелось так сильно, что он
уже решил было пойти на кухню спроситься. Но
в это время супруга сама вошла в комнату. Большая,
грудастая, с отечными ногами, она, как обычно,
взглянула на Василия Петровича исподлобья, и в
ее больших усталых глазах был обычный укор
и раздражение: «Сидишь?! Ну-ну, я спины не разгибаю, а ты сидишь. У других мужья как мужья,
а тут — ни богу свечка ни черту кочерга!»
Василий Петрович смутился под этим ее
взглядом и встал.
— Я бы это, я бы, Лида, в баньку сходил, собрала бы, а? — глядя мимо жены, виновато сказал
Василий Петрович.
— Или дома нельзя? Ванну тебе для чего дали?
— Да противная мне эта ванна, и унитаз торчит, и не поправишься. Главное, я бы там с веничком, с веничком, а?
— Знаю я эту баньку, опять…
— Да с чего, Лидуша? С чего, милая! — поднявшись на цыпочки и заглядывая в глаза своей
дородной половины, говорил худой и маленький
Василий Петрович. — Если бы и было с чего — в рот
не взял. Я же слово дал? Дал! Если кто и попросит:
354
КОШКА НА ДЕРЕВЕ
«Пей, Вася! Ради бога, выпей!» А я ему: «Нет, милый, не могу! Режь — не могу! Не буду! Слово дал!»
— Знаю я эти слова, — подходя к окну, про-
ворчала Лида.
— Что ты, Лидуша! Ты же меня знаешь! Просто
в баньку, так соскучился! Так соскучился! Ты-то
культурная, образованная, тебе нравится в ванне,
а я к ней никак привыкнуть не могу, и унитаз опять
же торчит.
— При чем здесь образование, — чуть покрас-
нев, глядя вниз на сыновей, сказала Лида. — Ладно,
иди, парься!
Он знал, чем польстить: еще в девичестве
Лида окончила бухгалтерскую школу и вот уже
десятый год считала чужие деньги в сберегательной кассе на главной улице поселка.
— Я мигом! Мигом! — весь покраснев, засуе-
тился Василий Петрович.
— Только смотри, без этого! — тихо, но грозно
сказала жена, доставая из светло-желтого шифоньера чистые трусы, майку, носки и полотенце
для Василия Петровича.
— Да что ты, Лидуша! — клятвенно приложил
обе руки к груди Василий Петрович и проскользнул на кухню.
Здесь он, не теряя секунд, вынул из облуплен-
ного черного шкафчика вяленого чебачка, отрезал горбушку черного хлеба и все это проворно
завернул в газету вместе с мочалкой и мыльницей.
По случаю субботы в бане была толчея, но
Василий Петрович любил людность. Минут сорок он высидел на продавленном черном диване
в вестибюле, дожидаясь своей очереди. Сидеть
ему было не скучно и потому, что он беседовал со
своим соседом насчет космоса, и потому, что во
внутреннем кармане пиджака, у сердца, он ощущал
355
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
приятную тяжесть четвертинки. По дороге в баню
он таки не удержался — забежал в продмаг.
Войдя в предбанник, Василий Петрович, прежде чем раздеться, купил у ласкового старичка
банщика березовый веник. Благообразный, чистенький, весь словно только что выстиранный
и выглаженный, банщик с улыбочкой всучил ему
уже использованный веник, оббитый, почти без
листьев. Взяв этот веник, Василий Петрович покрутил его в руках с разочарованием, но потребовать новый не решился.
Вдоволь напарившись, исхлестав себя докрасна жестким веником, Василий Петрович вымылся под холодным душем, хорошенько вытерся
и, одевшись, розовый и возбужденный, вышел
в вестибюль. Чувствуя обновление и легкость во
всем своем маленьком и тщедушном теле, Василий
Петрович встал в хвост очереди за пивом.
Встал? Да разве он сам встал!
«Что-то» взяло и поставило его, то самое
«что-то», которое еще дома толкнуло его вынуть
из шкафчика чебака, которое занесло его по пути
в баню в продмаг. Но теперь, уж коли это «что-то»
победило и добрую волю — «не пить ее больше,
проклятую», и страх перед взбучкой, теперь Василий Петрович стоял твердо, не мучаясь больше
и ни о чем не думая.
Когда вислоносый, кучерявый и плешивый
продавец Мишка с черными глазками, словно натертыми салом, накачал ему две кружки пива, Василий Петрович подал ему полтинник. Полагалась
сдача в две копейки, но Мишка сдачу не отдал и уже
накачивал пиво следующему. Забирая с мокрого
прилавка свои кружки и глядя, как оседает в них
белая пена, Василий Петрович подумал о том, что
356
КОШКА НА ДЕРЕВЕ
на старые деньги это не две копейки, а двадцать,
но Мишке сказать об этом не решился.
Отойдя со своими кружками в уголок, он по-
ставил их на широкий барьер по-летнему пустующего гардероба. Без суеты, деловито, Василий
Петрович разложил на газете вяленого чебачка,
хлеб, поставил пиво. С любовью очистил рыбинку,
чебачок оказался жирным, спинка его светилась,
правда, был он чуточку излишне солоноват, но это
если есть его просто так, без пива, а под пиво он
был что надо! Очистив рыбинку, Василий Петрович вытянул из нагрудного внутреннего кармана
пиджака «маленькую» и ласково дал ей под зад. Не
торопясь отпил половину пива из первой кружки,
потом вылил туда четвертинку, а тару благодарно
отдал уборщице, что тенью скользила между пьющими. Ерш получился отменный, щеки у Василия
Петровича разгорелись!
— Год не пей! Два не пей! А уж после бани! —
лукаво и счастливо подмигнул Василий Петрович
толстому взъерошенному дядьке, прихлебывающему пиво.
— После бани положено, — степенно подтвер-
дил тот, вытирая белым выутюженным платком
короткую пунцовую шею, — после бани и нищий
пьет!
На улицу Василий Петрович вышел в самом
хорошем расположении духа. Светлые сиреневые
сумерки уже размыли жесткие очертания типовых
домов. Короткая широкая улица была пустынна,
лишь впереди, на углу, сгрудились возле дерева
мальчишки — свист, улюлюканье и хриплый собачий лай разносились оттуда далеко по поселку.
Издали Василию Петровичу не было понятно,
в чем там дело, и он прибавил шагу. Подойдя
ближе, Василий Петрович увидел, что большая
357
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
пятнистая дворняга лает и мечется, поскуливая
под деревом, а десяток уличных мальчишек трясет дерево, свистит, орет и кидает вверх мелкими
камешками… а там, на дереве, сидит кошка.
«А че, большой кобель, разорвет он ее, — обстоятельно все оглядев, оценил Василий Петрович, — в один момент разорвет!» Еще постояв
немного и посмотрев, как затравленно держится
за ветку маленькая серая кошка, как она, беззащитная, грозно фыркает и раздувает шерсть
дыбом, Василий Петрович свернул за угол в свой
переулок.
— Дяденька! — схватила его за руку худенькая
белокурая девочка. — Дяденька! Разгони их, дяденька! Это хорошая кошка, Мурка, я ее знаю!
— Знаешь? — озадаченно спросил Василий Петрович, глядя на узкие, выступающие из сарафана
плечики и тонкие длинные руки.
— Знаю, дяденька, я ее давно знаю.
— Не плачь, не плачь! Если знаешь, то чего ж,
то конечно, давно бы сказала. — И с этими словами
Василий Петрович впритруску побежал назад,
к дереву. — А ну, кончай! А ну, уматывай! — тонко
закричал он, набегая на мальчишек и размахивая
над головой сеткой с грязным бельем.
От неожиданности мальчишки разбежались
в разные стороны. Но пес был, видно, постарше
их, он зарычал на Василия Петровича, ощерился
и, кинувшись ему под ноги, рванул его за левую
брючину и отскочил для нового захода.
— Я те укусю! Я те укусю! — бросился в контратаку Василий Петрович и хлопнул пса по морде
сеткой с бельем. Раз! Еще раз! Еще! Пес дрогнул
и побежал, а Василий Петрович, размахивая
сеткой и приговаривая: — Я те укусю! Я те укусю!
Я те дам! — преследовал его до тех пор, пока пере-
358
КОШКА НА ДЕРЕВЕ
пуганный пес не шмыгнул в первый попавшийся
проход между домами.
Когда Василий Петрович вернулся к дереву,
кошки уже не было, и девочки не было, и мальчишки куда-то девались. Сердце Василия Петровича
стучало громко и наполненно. Он почувствовал
вдруг в себе столько силы и мужества, что ему
стало жаль, что все так легко обошлось и так
быстро кончилось. Василий Петрович потрогал
шершавый ствол акации, на котором недавно
сидела кошка, поглядел вверх на ветки, среди
которых скользил молодой сверкающий месяц,
вздохнул глубоко, расправил плечи и во второй
раз свернул в свой родной переулок. Шагая по
родному переулку, известному до каждой выщербины, до каждой травинки, проколовшей асфальт
тротуара, он ощущал себя большим и статным.
Какие-то давным-давно забытые чувства так распирали его грудь, что он даже протрезвел. Ему
почему-то вдруг вспомнилось, как ловок он был,
когда служил в действительной армии.
— Эх, как я на турнике выделывал, а! А ходил,
а! Лучший строевик во всей роте кто был? Еремеев! И из офицеров так никто не ходил. Печатал,
а не ходил!
Василий Петрович оглянулся по сторонам и,
довольный пустым переулком, вынес грудь вперед,
откинулся в корпусе и… перешел на строевой шаг.
Ать! Два! Три! Ать! Два! Три!
Парадный барабан бил четко, четко, четко!
Дышала праздничная медь! Василия Петровича
несло, несло, несло! Как будто крылья выросли
за его спиной. Упоение настолько овладело его
душой и телом, что он был готов шагать так, смотровым летящим шагом, долго-долго… но, к сожалению, неловко ударился об угол дома.
359
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Василий Петрович огляделся по сторонам.
Дом, в котором он жил, остался позади. Постояв
немножко, потоптавшись на одном месте, Василий Петрович махнул рукой и зашагал вперед по
улице, в степь. Степь была близко, она начиналась сразу же за домами, еще шесть-семь лет тому
назад степь простиралась и там, где сейчас был
обжитой поселок. Оглянувшись на одинаковые
высокие коробки домов, на цветные огни в окнах,
Василий Петрович тихо засмеялся сам не зная
чему, вынул из кармана пачку «Памира», закурил
сигаретку и легким размашистым шагом пошел
дальше в степь. Сумерки опустились на землю,
вечерняя заря потухла, но узкая светло-лимонная полоса еще лежала на западе между землей
и небом. Маленький ласковый ветер доносил
навстречу Василию Петровичу освежающий,
удивительный, ни с чем не сравнимый, щемящий
душу запах полыни, тончайший аромат розового
горошка, медовые, напоенные солнцем запахи
кашки и колокольчиков.
Сквозь табачный дым эти запахи не сразу пробились к Василию Петровичу, а когда он уловил
их, то отбросил сигарету и стал дышать; сначала
он дышал робко, а потом все полнее и полнее,
всей грудью. Медленно шел он по степи, без дороги, один на один с полынью и колокольчиками,
розовым горошком, медовой кашкой и высокими,
тревожно чернеющими кустами татарника. Далеко от речки долетал звонкоголосый хор лягушек,
небо наливалось ровной синью, еще одинокая,
мерцала вечерняя звезда, тихо дул ветер, светлолимонная полоска на западе делалась все тоньше
и тоньше, и скоро ее совсем не стало.
Незаметно Василий Петрович отошел от поселка километра на два, вышел на берег узкой,
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]