Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
рой, пропахшей канифолью полотняной рубахе,
подпоясанной серебряным кавказским пояском,
в темно-синих шевиотовых галифе и домашних
шлепанцах на босу ногу. Он мучил Кирилла минут
сорок кряду с совершенно бесстрастным лицом,
а потом вдруг вскочил из-за своего концертного
«Бехштейна», выпучил и без того огромные черные глаза, ухватился обеими руками за свою седую
голову и визгливо закричал: «Это ж черт-те што
и сбоку бантик! Это ж Бетховен будущий!»
Но, увы, на первых порах музыкальной карье-
ры Кирилла пророчество Оскара Ивановича провалилось с треском. В училище он занимался безо
всякой охоты, как и в школе, так и полз с двойки на
тройку, то и дело сбегал с уроков, к тому же благодаря детскому правдолюбию и простоте испортил
отношения с несколькими педагогами, нагло заявив им, что они «не слышат». Словом, в училище
у него сложилась репутация хотя и одаренного, но
совершенно безнадежного ученика.
«Ах, Кирюша, ах, сынок, что же это так случи-
лось, что лень вперед тебя родилась!» — горевала
тетя Фиса.
Перелом наступил неожиданно, на третьем
курсе. Наверное, его ускорила любовь к соседской
девочке Тане, той самой, которую еще полгода
назад он почти не замечал. И вместе с первой
любовью вдруг открылась его душа для музыки,
именно открылась, распахнулась, как весною распахивались настежь запечатанные на зиму окошки
глинобитных мазанок в их дворе на двенадцать хозяев. Нет, в училище все оставалось по-прежнему,
даже стало еще хуже: он не утруждал себя выполнением домашних заданий, грубил педагогам, по
малейшему поводу лез в драку со сверстниками,
в его остротах заметно прибавилось яду, и весь он
331
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
стал похож на змееныша, каждую секунду готового
к самозащите. А между тем, втайне от всех, душа
его наполнялась день ото дня все больше и больше
той невнятной тоскою по вечной красоте и вечной жизни, той безысходной болью, без которых
не бывает даже маленького таланта, и, как ручейки под коркой весеннего снега, уже пробивались
в его душе первые мелодии.
Тогда же он сделал первые попытки сочинять
и записывать сочиненное. Записывать без инструмента по памяти было для него еще тяжело,
заниматься этим в училище он не мог, потому что
вместе с желанием сочинять музыку проснулись
в его душе нестерпимый, жгучий стыд и страх, что
вдруг кто-нибудь обнаружит его тайну. Раньше он
равнодушно проходил мимо портретов великих
композиторов, развешанных в коридорах училища, а теперь не поднимал на них глаз, как будто
боялся выдать себя взглядом. Нет, о том, чтобы
заниматься этим в училище, и речи быть не могло. К счастью, в спортивном зале новой школы,
построенной неподалеку от его дома, было пианино; к счастью, ночным сторожем в этой школе
работала старушка из их двора Потаповна; узнав,
что для подготовки к экзаменам ему необходим
«инструмент», она подумала немножко и согласилась: «А чего ж, раз надо — играй, ключ от пианины
у меня в связке, я в пять утра уже на ногах, приходи
и играй до семи». С тех пор так и повелось: всю
зиму и всю весну того третьего курса, через день,
он встречал рассветы у дверей школы. Через день,
потому что Потаповна дежурила попеременке
с другой сторожихой. Тетя Фиса была счастлива,
что наконец «Кирюша взялся за ум», и всякий раз
терла к его возвращению гоголь-моголь. Иногда
Потаповна входила к нему в спортзал, спрашивала:
332
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
«Ну, что, все брынькаешь?» — «Брынькаю». — «Ну,
брынькай, брынькай, молодец!» Прислонялась
к дверному косяку, слушала несколько минут и, не
найдя в извлекаемых им из пианино звуках ничего
для себя радостного, уходила.
— Сейчас я чайку налью, — тронув его за руку,
прервала воспоминания Кирилла тетя Фиса.
Он взглянул на свой раскрытый чемодан, и ему
сделалось нехорошо: там ничего не было для тети
Фисы. Кирилл расстегнул ворот рубашки, ослабил
галстук, но ощущение удушья не проходило.
— Так что, попьешь чайку? — переспросила
тетя.
— Извини, не хочется, три часа ночи, давай
спать.
— Я постелю тебе на кровати, там мягче, —
сказала тетя.
Он проснулся в десятом часу утра. Его дожида-
лась на столе записка: «Борщ на окне в коридорчике, котлеты в тарелке. Твоя мама и бабушка».
— Твоя мама и бабушка. — Кирилл прочел
послед ние слова вслух и засмеялся. — Весомо!
«Когда она успела и на базар сходить, и приго-
товить?!» — восхищенно подумал он, возвращаясь
в постель с тарелкой.
Раскрытый чемодан лез в глаза, напоминал
о неприятной, позорной забывчивости. Доев без
хлеба третью котлету, Кирилл свесился с кровати,
выгибаясь дотянулся до чемодана, придвинул его
поближе, стал рыться в вещах, вспомнив о бутылочке кьянти. Обычно к завтраку и ужину в Италии
подавали по двухсотграммовой бутылочке кьянти.
Он привез с собой несколько штук и, кажется, не
все роздал. Вот она, одна-единственная!
Кирилл хотел уже закрыть чемодан, на всякий
случай сунул руку в кармашек крышки — пальцы
333
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
извлекли блестящую никелем капитолийскую
волчицу величиною с половину спичечного коробка. Он, помнится, купил горсть таких волчиц
в ватиканской сувенирной лавке, что неподалеку
от железнодорожного вокзала Термини в Риме,
благо они стоили гроши. Кирилл прошлепал босиком к буфету, поставил капитолийскую волчицу
к слоникам, возвращаясь к кровати, так яростно
пнул ногой крышку чемодана, что она чуть не
оторвалась. И тут его осенило: «Деньги пока есть.
Надо сбегать в магазин, купить что-нибудь и —
в чемодан. Сделав вид, что вчера просто забыл
отдать подарок».
Кирилл поспешно вышел из дома. Два дня
назад, когда он уезжал из столицы, там было холодно, мокро и уныло. А здесь, в его родном городе, стояли лучезарные дни южной осени. Было
одиннадцать часов, сверкающий утренний туман
уже растаял, и установился ясный, упоительный
день. Вдоль по улице горели дымные костры сметенных в кучи опавших листьев, все предметы
вокруг имели необыкновенно рельефные очертания, и было видно так далеко, что Кириллу даже
показалось, что километров за семь, на горе за
городом, он различает тропинку и шагающих по
ней людей. Запах дыма вошел в его грудь, и он,
как в детстве, обмер от сладкого чувства радости
существования. «Как хорошо, что я приехал, как
хорошо-то, господи!»
В универмаге он купил три метра хорошей
лиловой шерсти и помчался домой, думая лишь
об одном: «Успеть, только бы успеть!»
Он успел. Быстро отпер дверь. Бросил сверток
в чемодан. Потом сообразил, что обертка местная,
испугался, что чуть не влип, содрал обертку.
334
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
Стукнула дверь. Кирилл воровски запихал
бумагу в карман плаща.
— Проснулся? А я на перерыв прибежала. —
Тетя Фиса вошла в комнату, сняла косынку.
— Я сейчас, — буркнул Кирилл, — одну минутку.
Когда, выкинув злосчастную обертку, он
вышел из дворовой уборной, полная женщина
в мятом ситцевом халатике вешала на проволоке между тополем и столбом белье. Стоя к нему
спиной, она приподнялась на цыпочки, чтобы
зацепить прищепкой черные мужские трусы,
и ее белые ноги высоко заголились. «Какая-то
новенькая…» И только он это подумал, женщина
обернулась. «Танька? Неужели…» Она потерянно
улыбнулась ему, потом сделала вид, что не знает
Кирилла, и пошла к израненному проволокой
тополю. «Сколько ночей простояли мы с ней под
этим тополем. А теперь даже сердце не екнуло…» —
подумал он о Тане, а перед глазами мелькнул облик
девочки-венецианки.
— Тут я тебе это… привез. Забыл вчера от-
дать, — сказал он тете, входя в комнату. Полез
в чемодан, усердно порылся в нем, вытащил
отрез. — Подарок…
Он сунул его тете, не глядя в глаза, насупив-
шись, как будто она была перед ним виновата.
— Мне? Ой, Кирюша! Оттуда? — испуганно
вскрикнула тетя.
— Угу, — буркнул Кирилл.
— Да это же шерсть настоящая! Какая глад-
кая, не то что наша! Но зачем же было деньги
переводить!
Кирилл отошел к шкафу, глянул в тусклое
зеркало — увидел лишь нижнюю часть своего
лица и модный широкий галстук. В том месте,
где должны были отразиться глаза, темнели мут-
335
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ные кружочки с черными крапинками — серебро
с обратной стороны зеркала истерлось, облезло.
«Зеркалу и то стыдно, брехло несчастное, хоть бы
уж не говорил “привез”!» Да, привез он в Москву
полный чемодан подарков, раздарил их черт-те
кому — хвастливо, глупо, бессмысленно!
— Господи, зачем же такой дорогой отрез?
И что я с ним делать буду? Сроду не носила ничего
такого. Куда мне, старой, — причитала Анфиса.
— Я, тетечка, прогуляюсь.
— Пойди, пойди.
Залитыми солнцем улицами он спустился
к морю. У моря было прохладно. У самого берега
вились черно-белые чайки. Вверху, за спиной Кирилла, загрохотал по железнодорожной насыпи
товарняк. Кирилл обернулся: черные нефтяные
цистерны, белые вагоны холодильников, зеленые
грузовики на открытых платформах.
«Все это уже было когда-то. Было именно так,
абсолютно так! И этот освежающий запах моря,
и грохочущий состав, и чайки. Да, это было в тот
день, когда мы здесь, на этом самом месте, клялись
с Таней в вечной любви. В вечной…»
Большое серое море лежало вокруг до самого
горизонта, такого же серого и усталого. Смотреть
вдаль было трудно — ветер высекал слезы. Кирилл думал о том, как в детстве ему казалось, что
в двадцать пять лет он будет серьезным, сильным,
блестящим мужчиной, почему-то непременно — генералом. Сейчас ему двадцать девять, а он все еще
ощущает себя угловатым подростком. И мечтает
о том, что в тридцать пять… О-о, в тридцать пять
он непременно будет «генералом»!..
Перед глазами теснились лица московских
друзей и подружек, товарищей по ремеслу — композиторов, дирижеров, исполнителей, среди ко-
336
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
торых он жил и работал в последние годы. Многие
из них были веселые, талантливые, порядочные
люди, но, в сущности, им не было до него никакого
дела. В сущности, только для тети Фисы он родной, только она одна на всем белом свете может
заплакать от радости за него… Сердце Кирилла
больно сжалось от сознания бездумной неблагодарности, невольного предательства и нежной
любви к старушке… Еще на первом курсе консерватории он прочел и крепко запомнил слова Камиля
Сен-Санса: «Не пришлось бы вам впоследствии
терзаться поздним раскаянием при воспоминании
о времени, невозвратно потерянном для веселья!»
Сейчас он добавил бы от себя: «О времени, невозвратно потерянном для близких».
«И ненавидим мы и любим мы случайно, ни-
чем не жертвуя ни злобе, ни любви. И царствует
в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит
в крови» — вдруг опалило душу лермонтовской
строфой. И он подумал, что никогда в жизни
не напишет такой же сильной музыки, как этот
стих, «облитый горечью и злостью». Никогда не
напишет…
И тут же, безо всякой видимой связи, ему
вспомнилась Наденька, и он улыбнулся. Еще не так
давно у него была невеста Наденька — пианистка
из консерватории. Накануне свадьбы они пошли
в оперу. Наденька, с партитурой в руках, следила
за исполнением ролей и горячо радовалась, когда
что-то не вполне удавалось певцам или оркестру.
Это поразило его, ему стало безмерно скучно с Наденькой. Они расстались.
С тех пор, когда на него вдруг наваливается
безотчетная тоска и жизнь кажется неудачной
и бессмысленной, стоит ему вспомнить Наденьку,
как он сразу веселеет и в который раз благодарит
337
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
провидение за то, что накануне свадьбы оно послало его с невестой в оперу. Иначе нарожала бы ему
Наденька таких же усердных деток и радовалась
вместе с ними его ошибкам…
Стоять у самой воды было трудно — ветер высекал из глаз слезы, неприятно спутывал длинные
волосы. Кирилл поднялся по насыпи, миновав
рельсы, перелез через каменный парапет на
приморский бульвар, здесь было потише. Сел на
нагретую солнцем скамейку перед клумбою алых
и белых георгинов. Странно, но ничто не напоминало о том, что на месте клумбы стоял когда-то ветхий дом, стены его были обшиты почерневшими
досками, а на крыше громыхали, в такт поездам,
рыжие куски жести.
В седьмом классе у Кирилла была переэкзаменовка на осень по русскому языку. И он все лето ходил в этот дом к репетиторше Адели Семионовне
Княгопольской. В дни своей молодости она была
опереточной актрисой. Кирилл навсегда запомнил, как она показывала ему, мальчику, залежалые
желтые афиши и старые фотографии на плотной
бумаге. Фотографии были двух видов — житейские
и в ролях. Последние особенно волновали Кирилла. Полуголая, с высоко поднятым бюстом и отчаянно затянутой талией, она, оказывается, была
когда-то, что сегодня мы называем, «секс-бомба».
Адель Семионовна показывала афиши и фото
графии так, словно сама себе не верила. Кириллу
было тем более трудно во все это поверить, видя
перед собой маленькую, сморщенную старушку,
жадно сосущую пустыми деснами вяленую тарашку и приговаривающую: «Люблю, тцу-тцу, рыбку,
тцу-тцу, люблю!»
Она и сама была удивительно похожа на сухую
тарашку. И ничто ей уже не помогало: ни краше-
338
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
ные щеки, ни замысловатые букли, ни домашние
туфли, расшитые стеклярусом, ни яркий китайский халат с райскими птицами.
«Неужели и я буду когда-то показывать афиш-
ки и не верить самому себе?!» Кирилл поднялся
со скамейки, еще раз окинул взглядом клумбу на
месте бывшего здесь дома и бесцельно побрел
к возвышающемуся впереди нелепому зданию
местного театра, похожему одновременно на горскую саклю и на китайскую пагоду. Он вспомнил,
как несколько лет назад театр поставил «Медею»
Еврипида, и засмеялся. Кирилл уже учился тогда
в Московской консерватории по классу композиции, приехал домой на зимние каникулы и, помнится, буквально визжал от восторга, прочитав
в день своего приезда в городской газете рецензию
на этот спектакль:
«Нет необходимости слишком обнажать
мужское тело, так как у всех оно неравномерно
заросшее волосами, что производит антисанитар
ное впечатление. Актеры слишком закидывают
головы назад, так что лиц совершенно не видно.
Герои и хор трагедии часто воздевают руки к небу,
там они желают видеть олимпийских богов, но это
коллективу не удается». И подпись: «И.Тургенев,
режиссер народного театра трикотажной фабрики им. Клары Цеткин».
Перед театром красовался обширный бассейн
прямоугольной формы, наполненный песком,
бумагой, окурками, обертками от мороженого,
заросший по углам бурьяном. От нечего делать Кирилл измерил шагами стороны прямоугольника —
одна сторона оказалась в сорок шагов, а другая
в пятнадцать. «Пожалуй, наш фонтан побольше
Треви», — прикинул он, вспоминая знаменитый
римский фонтан Треви, его ощеренных мрамор-
339
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
ных коней, серебряно-зеленоватую воду, усеянное
монетами дно. Есть такая примета: брось в фонтан
Треви одну монету, если хочешь вернуться в Рим,
две — если хочешь влюбиться, три — жениться,
четыре — развестись. Кирилл бросил тогда через
левое плечо две легкие никелевые монетки по де-
сять лир. Кажется, помогло — девочка-венецианка
так и стояла с тех пор перед его глазами.
«Пойду-ка схожу в училище, — с наигранным
равнодушием решил Кирилл, — представляю, какой переполох наделала там моя премия, представляю, с какой помпой встретят они меня сейчас!»
На бульваре, что протянулся от городской
площади к старому рынку и где стояло училище,
Кирилла ждало новшество — деревья из железных
труб. Они были выкрашены в защитный цвет и сооружены в виде пальм, с листьями, усеянными
улитками голых электрических лампочек. Грандиозный фонтан без воды у театра сразу же померк
перед этими железными деревьями. «Ничего
себе… И ведь кто-то придумал, изобрел, пробивал
это дело… А меня, глупого, коробили те стога
вдоль дороги из Венеции во Флоренцию. — В памяти Кирилла мелькнули стога сена в мертвенносветлых полиэтиленовых чехлах и обтекающий их
живой, светящийся туман раннего утра. — Господи,
почему так много дураков на этом свете вершит
делами и так много умных остается не у дел?»
Увы, в училище Кирилла ожидал не триумф,
а еле-еле объяснявшаяся по-русски, пахнущая
бараньим жиром привратница, не знавшая триумфатора в лицо, а потому даже не пустившая его
на порог.
— Иды, иды, студэнт ёк, учитэл ёк, виноград,
иды! — выпалила она скороговоркой, оттолкнула
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]