Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
1 Мб
Скачать
☆
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
на груди и в плащ-палатке, откинутой за плечами, как крылья. У ног солдата лежат букеты майских цветов — сегодня, в праздник Победы, их принес­ли сюда станичные дети.
В двух шагах от каменного солдата стоит
железная ограда другой могилы. Прутья ее мягко блестят просыхающей голубой краской. Стоя на одном колене, светловолосый мужчина докрашивает снаружи уголок оградки. В ограде полная женщина поливает цветы, посаженные вокруг могилы. За оградой стоит запыленный мотоцикл с коляской.
— Шабаш! — сказал мужчина, отставив банку
с краской и поднимаясь с колена. — Голубой — со
-
всем друге дило! А то коричнева была, як ржава.
Николай мало изменился за прошед-
шие годы. Тверже стали черты лица, чуть-чуть потемнели волосы, погрузнел, да поблескивала в уголке рта металлическая коронка зуба. Так казалось издали, а вблизи отчетливо виднелись следы прожитых лет — тонкая сетка морщин на погрубевшем лице.
Тогда, после смерти Саши, старшина Нико-
лай часто виделся с Ниной, потому что авторота еще два месяца базировалась в станице. Часто вечерами приходил Николай в землянку деву­шек, к Нине, помолчать за чаем. И во всех этих вечерних молчаниях незримо присутствовал Саша, память о нем сближала Николая и Нину, делала их своими людьми. Когда уходила авто­рота, Нина и Николай простились как добрые знакомые, но твердо убежденные в том, что это навсегда.
А когда расстались, мир для Николая вдруг
стал пустым и бесцветным. И уже через месяц, была не была, послал солдат треугольником
271
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
письмо, в котором сообщал, что он жив и здо­ров и того же желает Нине и ее матери, кото­рая жила в городе Моздоке, что неподалеку от станицы. В конце письма просил прислать ему ответ. Он думал, что его письмо еще в дороге, а уж пришел ответ… Письмо было большое, на четырех страницах. Нина писала, что все время думает о Саше и о нем, Николае, что никогда не забудет их обоих. Так началась у них перепи­ска. И в каждом новом Нинином письме было все больше о нем, Николае, и все меньше о Саше.
День Победы встретил Николай под Кениг­сбергом, а удалось демобилизоваться только в 1947 году. Нина работала фельдшером все в той же станице. Николай приехал к ней, и они поженились. До 1951 года по своей бродячей шоферской привычке возил Николай жену по всей стране, но потом, убедившись, что «везде хорошо, где нас нет», вернулись они в станицу и жили с тех пор здесь безвыездно. Николай работал шофером в совхозе, а Нина заняла прежнюю должность фельдшера.
Трудно было узнать прежнюю тоненькую девушку в этой полной, грубоватой женщине, только разве живой блеск глаз напоминал о бы­лой ее красоте.
— Ну, иди уж, а то заждался, — ласково ска­зала Николаю жена, вынимая из хозяйственной сумки бутылку водки, завернутые в газету пироги и два граненых стаканчика. — Давай-ка на руки солью.
— Хлюпни! — весело согласился Николай, складывая ладони лодочкой.
Потом они сели рядышком в короткой тени разросшегося за оградой тополя.
272
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
— Вечная память! — сказал Николай, одним
глотком выпивая водку.
— Вечная память! — повторила Нина, при-
губив из своего стакана.
— Пей до дна, — сказал Николай, — до дна
положено! Так и не знаем мы, Нина, где сыны Патимат. Все собираемся разыскивать…
— Да, — ответила Нина и подумала, как там
дома ребята, смотрят ли за вишнями… И тут же ей стало стыдно, что даже в такую минуту думает о доме, о детях…
— Пей до дна! — повторил Николай. Маленькими быстрыми глотками выпила
Нина водку.
Попыталась представить себе Сашу, но
так и не смогла, только стало ей вдруг жутко и сладостно, как бывало в молодые годы. Она любила, любила вот этого грузного человека, своего мужа, отца ее детей. Любила старшего сына Сашу, и среднего Андрея, и маленького Мишку. Любила память о нем, о Саше, и память о старой Патимат. Любила воздух, траву, солнце, всю землю, любила все прошлое и все настоя­щее. Эта всеобъемлющая ее любовь и была тем малопонятным Николаю чувством, которое ставило ее над ним и этим смущало всю жизнь.
Майское солнце жгло плечи, играло слепя-
щими бликами на голубых прутьях оградки.
Одно солнце светило над двумя могилами
Патимат. Много людей вспоминало ее сегодня. Большая мирная земля лежала между этими двумя могилами — земля России, Урус-Ратл, за которую отдали свою жизнь старая Патимат и миллионы других людей. Где-то на этой земле жили оставшиеся в живых Крюков, Василе Васи­лака и другие солдаты автороты. И там, где они
273
жили, сегодня их дети клали цветы к ногам ка­менного солдата — так много их на нашей земле.
В сквере у Большого театра, в праздничной толпе, стоял со старой кремневкой Кирюшка — Кирилл Тимофеевич Деркачев, стоял с самого утра, все еще надеясь встретить своих.
А здесь, за голубой оградкой, на лицевой стороне невысокого бетонного памятника, ос­лепительно сверкала, оттертая Ниной, медная дощечка с короткой надписью:
«Здесь покоится прах матери 322-й авторо­ты — Патимат, погибшей в бою с немецко-фа­шистскими захватчиками 3.IX.42 г.»
1963
РАССКАЗЫ
ВОСПОМИНАНИЕ ОБ АВСТРАЛИИ
Ц
ветная дымка — то сиреневая, то зеленоватая, то желтая — легко струилась между склонами Голубых гор, дрожала, зацепляясь, словно полупрозрачная кисея, за нелепо изогнутые черные деревья без единого листика, за кусты розового шиповника на перевале, клубилась вдоль обочины белой из­вестняковой дороги, жалась к замшелым стенам старинной английской богадельни, сохранив­шейся здесь, в Австралии, еще со времен первых поселенцев — каторжников с далекого Альбиона.
На горном перевале, у кустов шиповника, стояла легковая машина цвета слоновой кости, похоже «Крайслер», и какая-то женщина средних лет говорила кому-то, что кончился бензин.
В каменистом дворике богадельни сидели за ломберным столиком: голый по пояс туземный вождь с длинной и широкой бородой, почти закрывающей ключицы, с лиловыми шрамами ритуального рубцевания на животе и груди; бело­курый моряк в тельняшке с высоким столбиком золотых дублонов под рукой на зеленом сукне
277
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
стола; старый джентльмен во фраке, в белоснеж-
ной манишке, с ливрейным лакеем за спиной,
складывающим в большой кожаный мешок его
очередной выигрыш. Играли в очко.
Голос невидимого из-за кисеи цветного тума­на произнес по-русски, что они играют вторые сутки, что вождь проиграл свое племя и теперь за душой у него осталась одна мелочовка, что ка­питан парохода (значит, моряк был капитаном) проиграл сто тысяч долларов, а теперь пустил в ход последнее — наличное золото.
— Трус в карты не играет! — весело добавил невидимый. Вместе с последними звуками его живого, сильного голоса все покачнулось — и ка­менистый дворик, и богадельня с голубями, вор­кующими на черепичной крыше, и Голубые горы, и весь материк — все втянуло со свистом в повитую цветной дымкой разверзшуюся бездну.
Светлая морось обложного сеяного дождичка, мокрый шелест облетающих веток над головой, мокрая подстилка палой листвы под ногами, шар­кающая походка, бодрый запах лесной сырости, клацающий стук колес пригородной электрички, саднящая старая рана в правом плече, привычная ломота шейных позвонков, тянущее от левого паха под левое колено неприятное напряжение (вчера долго лазил в смотровой яме под маши­ной, — вот и натрудил грыжу — для него сейчас и усилие в пуд — тяжесть), всегда новая, освежаю­щая душу радость от того, как хороши смешанные леса осенью, как светло печалят их чистые цвета увяданья — все, вместе взятое, и давало Алексею Андреевичу приток того острого чувства, которое можно назвать радостью обладания жизнью.
Как умно поступил он когда-то, взяв здесь кусок земли. В те времена, выходя в отставку,
278
ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АВСТРАЛИИ
можно было получить участок под дачу даже и с его небольшим чином. Все домашние и знакомые считали его выбор ошибкой, блажью — у черта на рогах, гиблая даль! А теперь эта местность оказа­лась чуть ли не в черте города — до Трех Вокзалов сорок минут на электричке, а про машину и гово­рить нечего. Не успеет вода в радиаторе нагреться, а ты уже на «Динамо» у дочери.
Большой ежик хотел перебежать ему дорогу,
но приостановился. Откинулся на задние лапки, безбоязненно показывая буроватое брюшко, фыр­кнув, будто чихнул, смешно встряхивая острой мордочкой с крохотными ушками.
— Будь здоров! — негромко приветствовал его
Алексей Андреевич. — Хоть ты и не кошка, но лучше не перебегай.
Ежик послушался, свернул в сторону, шустро
застучал коготками по плотному листанному насту.
Алексей Андреевич обрадовался такому реше-
нию ежа, приняв это за доброе предзнаменование, и стало как будто светлей вокруг.
Вспомнилась дочка, совсем еще маленькая…
Представилось, как однажды встретился им в при­городном лесу ежик. Дочка как кинется к нему, как завизжит на всю опушку! Ежик свернулся в клубок, иглы выставил, шипит. А она бух перед ним на коленки: «Папочка, можно я ежичка поцелую!» И столько было в ее голоске любви, столько до­верия, столько преданности всему живому!
Алексей Андреевич вспомнил дочку тепереш-
нюю — пятидесятипятилетнюю, молодящуюся из последних сил крашеную блондинку, у которой он был на прошлой неделе.
— Папа, ты бы поймал ежа — мыши в квартире,
говорят, ежи их уничтожают, — встретила дочь с порога. — Слушай, сходи-ка за арбузами, вон я из
279
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
окна вижу — продают. Сходи, пока я борщ разо­грею, — добавила она, ставя перед ним «прощай, молодость» — большую хозяйственную сумку на колесиках. — Не вздумай стоять в очереди — ты тройной ветеран, тебе так положено.
Тройной бывает одеколон, — помнится, бур­кнул он тогда, но сумку взял и за арбузами пошел. Правда, ветеранством своим не козырял, как было велено, а выстоял минут сорок.
Очередь продвигалась медленно, люди поку­пали сразу по нескольку арбузов, долго выбирая каждый. Арбузы были хорошего позднего сорта, так называемые «мелитопольские», — одно время, когда он служил в южной степи, то увлекался от нечего делать выращиванием их в подсобном хозяйстве части. Так что в арбузах, а тем более «мелитопольских», знал толк. Но тут и разбирать­ся было нечего — в это время, в конце сентября, они все один в один — тонкокорые, сахаристые, с мелким семечком, настоящие столовые арбузы. А люди перебирали их, мяли, давили в руках, щу­пали, хотя по лицам было видно, что никто из них ничего не понимает в арбузах. Многие, особенно старушки, норовили влезть за загородку из пустых ящиков, в самую кучу, оскользались, разъезжаясь венозными ногами в толстых медицинских чулках, едва не падали. Выхватывали арбузы с такой жад­ностью, с такой алчностью отбрасывали их один за другим в поисках лучшего, как будто в этом луч­шем, по меньшей мере, была заключена путевка в бессмертие. Как будто с этим арбузом жить сто лет, а не съесть его, едва донеся домой.
— Ну, там! Ну, бабуль! Куда ж вы лезете? Ну, ё мое! — вяло покрикивал молодой продавец в бе­лом залапанном халате поверх синего лыжного костюма с начесом. От продавца приятно пахло
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]