Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
плакать так, как ей хочется, — навзрыд… — Ведь
наверняка эта женщина любит свою дочь, наверняка любит и наверняка работает с утра до ночи,
чтобы прокормить ее, одеть, обуть, чтобы “не
хуже других” была, а этот свой поступок она и не
сочтет дурным или важным: “Подумаешь, смазала
чуть цветами, слушать мать надо!”»
На холостых оборотах, медленно накреняясь
всей своей громадой, выходил из бухты белоснежный «Викинг», и было удивительно, откуда
у букашки-буксира такие силы…
Так и закончилось их ялтинское путешествие.
Вино не выпили, решили оставить дежурной,
которая придет убирать номер и удивится, и порадуется своей находке. Так и уехали, сначала на
такси в Симферополь, оттуда на самолете улетели
в Москву, к делам, к суете, к жизни, туда, где, казалось, их любили и ненавидели, во всяком случае
знали.
И горы в дымке, и свечи каштанов, и лило-
вые цветки иудина дерева, и женщина, хлещущая
сиренью по лицу свою дочь, и кареглазая Лида
с «Уралмаша», и беспризорный домик Чехова —
все путалось в голове Антонова, когда он сидел,
закрыв глаза, в салоне самолета, монотонно
гудящего в арктическом холоде на высоте восьми километров, все путалось, было ясно только
одно — бессмысленная поездка освежила его
лишь самую малость, а впереди дел невпроворот,
а памятник матери он так и не поставил, а над головой лишь тонкий слой обшивки, такой тонкий,
что он чувствует, как недалеко до Бога… И снова
пришло к нему это пугающее ощущение — в животе лежит маленький горячий камень и медленно
поворачивается.
171
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
VI
Он встает напиться воды, шлепает босыми ногами
по давно не чищенному паркету своей комнаты,
потом идет темным коридорчиком мимо двери
старухиной комнаты на кухню. Подняв над головой чайник, жадно пьет из носика. Смотрит на
часы: на белом циферблате будильника черные
стрелки показывают четыре часа утра. Он выглядывает в окно и видит: во всех домах, во всех
окнах горит свет. Он снова смотрит на будильник,
чтобы удостовериться, — да, четыре часа утра;
и опять выглядывает в окно — вся Москва залита
электрическим светом. «Война, — думает Антонов, — значит, война, иначе почему в такое время
все на ногах?» И его пугает не то, что война, а то,
что он не испытывает при этом страха… Он спокойно думает о том, что будет хорошим солдатом,
не дрогнет в бою, не уклонится, и чувствует под
ладонью острый край осыпающегося бруствера…
еще мгновение, еще толчок — свободной от автомата рукой, ногами, всем телом — и он рванется
вперед. Вперед — по голой, полумертвой от вечного зноя и холода, рябой от воронок, каменистой
пустыне, где в августе сорок пятого убили его отца.
Он будет драться насмерть, до победы. Недаром
о нем говорит Игорь: «В обычной жизни тебе
неможется, все тебе не так, все не раскачаешься,
ты, Антонов, рожден для экстремальных ситуаций. Это ведь о тебе сказал германский канцлер:
“Русские долго запрягают, но быстро едут”». А вот
и атака: «Вперед, в атаку!..»
Проснувшись в это же мгновение, Антонов сел
на кровати, машинально смахнул с простыни на
пол попавшую под ладонь и уколовшую шпильку,
наверно Верочкину, той самой Верочки, юной
172
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
продавщицы из универмага, с которой прошлой
осенью он должен был ехать в Архангельское и которая не пришла тогда на свидание, но от которой
он все-таки не отстал. Роскошные у нее волосы —
им нужно много шпилек. Продувная бестия эта
Верочка — веселья и огня в ней на десятерых…
Встав с кровати, Антонов прошлепал босыми
ногами по давно не чищенному паркету своей
комнаты, прошел темным коридорчиком мимо
старухиной двери на кухню, подняв над головой
чайник, стал жадно пить из носика. Посмотрел
на часы — будильник показывал одну минуту пятого. Выглянул в окно: Москва лежала темная,
мирная, только в доме напротив, в единственном
окне, горел свет да невдалеке тускло светились
окна молочного комбината. «Значит, война мне
приснилась, — подумал Антонов. — Слава богу,
какой дурной сон!» Он еще раз поглядел в окно,
уже внимательно, широко охватывая все видимое
пространство, и еще раз убедился, что все черно,
все мирно, но не почувствовал облегчения, грудь
словно сдавило гнетом. И снова, уже наяву, ему
стало страшно оттого, что он не испугался войны,
и он понял, что опустошен до крайней степени.
Мама ему говорила: бойся карт, вина, женщин.
Он думал — это старомодная шутка, а оказалось,
проверенный многими гибельный путь.
Вернувшись в свою комнату, Антонов постоял
над письменным столом, на котором была разложена его готовая диссертация, только вчера
снятая с машинки, в четырех экземплярах. Оставалось вычитать ее и пустить по кругу. Но вычитывать не хотелось, Антонов потрогал пальцами
свою работу, все четыре экземпляра, потрогал
равнодушно, как нечто малознакомое, тягостное.
173
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Он подошел к окну, открыл форточку: на дворе
стоял май, близилось еще одно лето, наверно, такое же бессмысленное, как и минувшее. Светало,
по улице мчались громыхающие цистернами молоковозы, дребезжали в кузовах грузовиков пустые
бутылки — на молочном комбинате шла своим
чередом работа, нужно было кормить многомиллионный город, заниматься делом поддержания
жизни. «А я к этому непричастен», — подумал
Антонов и позавидовал работникам молочного
комбината так искренне, как завидовали мальчишки Тому Сойеру, белившему ненавистный забор.
В рассветном тумане массивное здание молочного комбината напоминало огромный серый куб,
а протянувшиеся вдоль него стенды с диаграммами и нарисованными головами коров были едва
различимы, но Антонов вгляделся — и показалось:
увидел свою Красулю… Некоторые люди любят
собак, другие кошек, третьи лошадей, а он больше
других животных любил коров. С коровами была
связана его жизнь в самом начале, сладчайшая ее
часть — детство. Кого из сверстников Антонова
будил по утрам будильник, кого мама, кого радио,
а он просыпался в те времена от властного окрика: «Ногу! Ногу!» Это жена его деда тетя Нюся
садилась за тонкой, турлучной перегородкой,
отделявшей их времянку от сарая, доить корову
и кричала, чтобы та не заступала в ведро. С восьми
и до четырнадцати лет Антонов жил у деда (мать
тогда выходила замуж) и пас коров, сначала Красулю, потом Ласточку, потом Зорьку, потом опять
Красулю. Обе Красули были одной и той же породы, как говорил дед, «немецкой», — красноватой
масти, рослые, с большим выменем, прочными
раскидистыми рогами, с глазами необыкновенной
задумчивости и красоты.
174
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
Дед жил в пригороде, на тихой улочке, состо-
явшей из одного ряда домов, — по другую сторону
улицы тянулся больничный забор. Сразу же за
крайними домами начинались частные огороды — маленькие, лоскутные, по пять-шесть соток.
За ними простирались обширные земли государственной селекционной станции, «селекции»,
как называли ее для простоты, вдали зеленели
лесистые горы, и посреди самой высокой сияло
белое пятно пемзо-рудника. В городе побывали
немцы, и чуть ли не до середины пятидесятых годов весь центр лежал в развалинах — они манили
к себе не одного Антонова, не один он бегал по
осыпающимся под голыми пятками стенам, лазал
по полуобвалившимся подвалам в поисках приключений на свою голову.
Красуля требовала много корму, от того,
сколько она съест, зависели жизнь и благополучие их семьи, в том числе и жившей в другом
городе Анны Андреевны, матери Антонова, — дед
хотя и сердился на нее за замужество, но все-таки
посылал немножко деньжат, вырученных от продажи молока. Травы вокруг было так много, что
хватило бы на десять тысяч Красуль, но пасти
скот категорически запрещалось. Пасти можно
было лишь на обочинах дорог, где росли гусиная
травка да подорожник. Однако людям нужно было
жить и кормиться, приходить в себя после вой ны,
они выкручивались как могли, и даже коровы в те
времена понимали, что нужно уметь постоять за
себя. Красуля, например, прославилась тем, что
ее боялся сам грозный объездчик «селекции» по
кличке Протезная Голова. Как только он появлял
ся на своем буланом коньке, Красуля грозно выставляла рога и уверенной, развалистой трусцой
шла на приступ. Буланый конек шарахался в сто-
175
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
рону, вставал на дыбы, отказывался подчиняться
воле всадника и уносил его восвояси. Протезная
Голова хлестал конька нагайкой, матерился, но
ничего не мог поделать и однажды вступил с Алешей в сепаратные переговоры.
— Мальчик, — сказал он, — ты свою корову паси
отдельно, я не трону. Вместе с другими не паси.
Десятилетний Антонов не пошел на сделку:
во-первых, в нем жил гордый дух товарищества,
а во-вторых, если пасти Красулю отдельно от
других коров, от других мальчишек, с кем же ему
тогда играть?
— Буду! — дерзко ответил Антонов, восседая
на широкой спине готовой атаковать Красули, —
к тому времени он стал ездить на ней верхом.
Протезная Голова приходил к ним домой,
угрожал деду судом, на что дед вполне резонно
ответил:
— Непойманный — не вор.
По правилам Протезная Голова должен был
поймать корову, арестовать, отвести ее в «селекцию» и, когда хозяева придут выручать свою
кормилицу, тогда уже штрафовать их.
— Ладно, — рассвирепел Протезная Голова, —
если корову не поймаю, так я тебя самого поймаю,
ты ведь косишь? Загремишь у меня на Колыму,
попомнишь!
— Поймай, — сказал дед, — когда поймаешь,
тогда и поговорим. Я не кошу.
Дед у Антонова был мировой, хитрый и смелый, в войну партизанил, награжден медалью
«За отвагу» — она лежала в сундуке, в коробочке
из-под монпансье вместе с Георгиевским крестом,
который он заслужил в молодости. Конечно, дед
боялся Протезную Голову, но виду не подавал.
И насчет того, что не косит, дед говорил правду —
176
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
они не косили, а жали серпами окоски в саду «селекции». Междурядья там были вспаханы, только
вокруг деревьев оставались островки травы, вот
на этих островках они и жали. Красуле мало было
одного выпаса, ей нужно было забрасывать траву
в кормушку и тогда, когда она стояла в сарае, вот
и приходилось идти на риск…
Вставали до света, брали мешки, серпы и шли
черной улицей. Еще не проснувшийся толком
Алеша больно спотыкался босыми ногами по выстывшей за ночь дороге, сладко зевал, держался
за рубаху деда, чтобы не сбиться с пути, не упасть
тут же на землю и не уснуть хотя бы еще на часик…
…Сразу за огородами начинается черная стена
из акации. Дед и внук идут вдоль плотной колючей
изгороди, они знают в ней тайные лазы. А в небе
светится молодик, и тишина такая, что слышен
стук собственного сердца, оно у Алеши хотя и маленькое, а стучит гулко, на весь сад.
Вот и трава под деревьями — высокая, неко-
шеная. Синевато блестит стершаяся сталь зазубренного серпа, деревянная ручка отполирована
до того, что похожа на костяную. Дед жнет умело,
размеренно хрупают подрезанные им стебли,
у Алеши так не получается, иногда он вырывает
траву с корнями. Дед набивает свой мешок плотно, Алеша слабо — иначе ему не поднять. Десятилетнему Алеше непонятно, почему эту траву под
деревьями нельзя жать днем, — она ведь все равно
пропадает без толку? Пожалуй, это была первая
экономическая задача в его жизни, которую он
так и не разрешил, а просто принял за данность,
как принимал потом многое другое… Главное,
ему была ясна тогда жизненная задача — нужно
было кормить Красулю для того, чтобы Красуля
кормила их.
177
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Устали мокрые от росы руки в саднящих, болючих травяных порезах, нет сил, но надо еще
постараться, еще чуть-чуть. Заметно посветлело
в саду, уже далеко видны рифленые борозды пашни, вон побежал по ним какой-то шустрый зверек,
похожий на суслика, издали толком не различить.
Скоро, скоро поедет по саду Протезная Голова
на своем буланом коньке, а Красули нет рядом
и защитить его некому. С дедом не страшно, но
все-таки… Свежесрезанная трава в мешке пахнет
так хорошо, так чисто!
Звонко тлякают по мокрой дороге копыта
буланого конька, все ближе, ближе…
Истаял месяц, и солнце вот-вот взойдет из-за
дальнего поля клевера, серебристой пылью сверкающего в полутьме…
Спать… нужно спать.
Завтра еще одна суббота…
VII
Когда в субботу Надя пришла по звонку Антонова
в его холостяцкую квартиру на окраине старой
Москвы, он, как всегда, мгновенно раздел ее,
и они обменивались новостями и пили коньяк
уже в постели. Антонов привык, что такой натиск
безумно нравится женщинам, и исполнял свой
прием виртуозно.
— Слушай, Антонов, ты все-таки очень домашний, очень уютный человек, — говорила Надя, целуя его в предплечье, — окрутит тебя какая-нибудь,
нарвешься… Нет, ты жуткий тип! — Она засмеялась, блестя черными влажными глазами. — Двух
слов не дал сказать — сразу в постель!
178
ХОЛОСТАЯ ЖИЗНЬ
— Говори, кто тебе не дает. Еще выпьем? — Он
налил коньяк в тонкие стаканы. — Жаль, закусить
нечем…
— У меня в сумке яблоко, достань.
— Чего это я буду лазить по сумкам. В дамские
сумки и дамские сердца заглядывать опасно — там
можно такое увидеть! — Он прошлепал босиком
по темному, давно не чищенному паркету, открыл
створку окна, принес Наде сумку. — Идиот, целый
день просидел с закрытым окном — думал, что
открыто.
— Это невозможно! Ты опять голодный. По-
чему у тебя ничего нет?
— Я ждал тебя.
— И ничего не ел?
— Чай пил.
— Только чай?
— Да, но три раза.
— Я пойду схожу в магазин. — Надя привстала
на подушках.
— Обойдемся.
— Нет, не обойдемся.
— Ужасно хочется апельсинов. — Антонов
потянулся, поцеловал Надю в висок, в душистые
мягкие волосы.
— А почему не купил?
— Купило притупило.
— Денег нет?
— Угу.
— Двадцать рублей на коньяк нашел?
— Нашел. Всего пятнадцать копеек осталось.
Правда, апельсинов охота. Одолжи трешку. Схожу.
Надя дала ему три рубля. Антонов оделся,
ска зал ей:
— Лежи, не шевелись! — и отправился за
апельсинами.
179
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Золотисто светило заходящее летнее солнце,
искрили троллейбусы, у пивной цистерны жадно
дули на кружки страждущие, лоснящаяся дорога
крепко пахла смолой и мазутом, длинноногие
девушки шли в таких тугих джинсах, что Антонов
устал вертеть шеей, пока добрался до магазина.
Потом, когда они закусывали коньяк апельсинами, Надя сказала:
— Дай-ка я за тобой поухаживаю. — Она перегнулась через лежащего на спине Антонова, мягко
касаясь грудью его груди, очистила апельсин, разломила его на дольки и разложила их веером на
стуле, покрытом газетой.
— Зачем? — спросил Антонов, хмелея. — Это
что, признак хорошего тона — разламывать апельсин на дольки?
Ему вспомнилось, как однажды они с Надей
были в гостях у Игоря и Надя, готовя на стол,
разрезала на дольки много яблок и сделала много
бутербродов с ветчиной и сыром. К концу вечера
оставшиеся дольки яблок взялись ржавчиной,
а бутерброды засохли.
— Тебе обязательно — дольки, бутербродики, —
раздражаясь, сказал Антонов.
— Я больше не буду. Это еще от студенчества…
— Не знаю, я тоже был студентом, но зачем
добро портить? — Антонову стало неловко за свою
грубость, он чмокнул Надю в щеку. — Извини,
давай еще выпьем.
Они пили, ласкали друг друга, дурачились, как
всегда, но в душе каждого нет-нет да и поднималась
холодная, мутная волна раздражения.
Антонов невольно вспомнил, как неделю назад, когда они с Надей шли по улице Горького,
вдруг ударили крупные капли дождя и в воздухе
остро пахнуло сеном. Под сердцем у него похоло-
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]