Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
рил ей отец. А мама делано хмурилась и отвечала:
«Не подлизывайтесь, опять на все воскресенье
удерете в свой клуб, только я вас и видела!»
В последние годы отец — высокий, сухопа-
рый — был уже облысевший, когда-то они с мамой
учились в одной школе: мама в первом классе,
а отец в десятом. Поженились, когда маме исполнилось шестнадцать лет, а отцу пошел двадцать
седьмой. Конечно, отец был для Саши во многом
ближе, их роднила неистовая страсть к автоделу,
но и мать он любил сильно, нежно, всегда доверял
ей многие сложности своей детской, а потом отроческой жизни, всегда с благодарностью чувствовал
ее тепло, заботу, гордился ее красотой, умением
ладить с людьми, ее замечательной грамотностью. Сколько он себя помнил, никогда не было
в их доме ни ссор, ни перебранок — все казалось
отлаженным раз и навсегда. Они с отцом любили
мать, мать любила его, Сашу, и, казалось, любила
его отца — все было так прочно и вмиг лопнуло,
как цветной праздничный шар, поднявшийся
слишком высоко в небо.
Последние два года они с отцом строили го-
ночный автомобиль, на котором хотели побить
все рекорды, и прежде всего рекорд на скорость.
Летом, случалось, неделями не вылезали из автоклуба: спали на деревянных нарах, питались
в соседней столовой, работали каждый день до
полного изнеможения.
Наконец машина была построена. Пятнадца-
того июня, в воскресенье, за неделю до войны,
впервые за последние несколько месяцев, пообедав дома, они с отцом собрались «сгонять партийку в шахматы». Мама обедала вместе с ними, потом
прибрала посуду, вымыла руки, сняла цветастый
фартук и сказала, жалко улыбаясь, кривя свое пре-
241
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
красное лицо, как от нестерпимой боли: «Миша,
Саша, я давно хочу сказать… я ухожу от вас…»
Что такое гром среди ясного неба? Чепуха,
слабая аллегория по сравнению с тем, что она
сказала.
Саша в первую минуту ничего не понял, даже
не обратил внимания на ее слова. А отец выронил
из рук ферзя, черную королеву, которой намеревался сделать победный ход.
Потом говорились эти жалкие слова, что,
дескать, ты, сынок, со временем поймешь меня,
и еще какие-то слова. Отец держал мать за руки,
повторяя как заведенный: «Постой, Люба, одумайся. Люба!» Но она ушла — гулко хлопнула входная
дверь в квартиру… Ушла, ничего не взяв с собой,
в том самом платье, в котором подавала им на
стол, как оказалось, последний обед, унесла с собой лишь сумочку с документами.
Потом, на другой день, приходил «другой человек», оказалось, что они знают его прекрасно:
это был папин друг дядя Коля, врач-терапевт. Хороший человек, хороший врач. «У тебя ведь жена,
две дочери?» — только и сказал отец. «Да, — кивнул
дядя Коля, — я тоже ушел от них, мы снимаем
комнату на Ордынке». — «Уходите, а то я убью
вас», — сказал ему Саша очень тихо, осевшим,
бесцветным голосом. И дядя Коля понял, что это
не пустая угроза, поклонился и вышел.
«Чужая душа — потемки, — сказал отец после
долгой паузы. — Ты прости ее, Саша, — добавил
он горячо, — а я пойду пройдусь, что-то башка
трещит…»
И надо же было случиться, что в эту самую
минуту в квартиру ввалились приятели Саши, его
школьные дружки, которых он давно не видел.
Словом, отец выскользнул из квартиры, как вы-
242
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
скальзывает из рук бесценная ваза, чтобы разбиться вдребезги о паркет. Он разбился не о паркет, а о
бетонную стену. Сел в их новую гоночную машину,
разогнал ее до предельной скорости на кругах
закрытого трека и умелой рукой мастера вырвал
с крутого виража… Машина взорвалась, на это он
и рассчитывал, заправляя горючим полный бак.
Матери не было на похоронах, оказалось, что она
в тот день уехала куда-то на две недели со своим
новым мужем в свадебное путешествие, и найти ее
было невозможно. Саша так и не видел мать с тех
пор. Двадцать девятого июня он уже следовал на
юг страны, где формировалась 322-я отдельная
авторота…
Каждый в роте жил пока своей обособленной
жизнью, своим прошлым и своим будущим, никто
еще не знал друг друга как следует, совместная
их судьба только начинала складываться. Одна
Патимат материнским инстинктом чувствовала
необыкновенное душевное одиночество Саши
и старалась всегда быть к нему поближе. Когда
сменяли белье, она откладывала для него самую
лучшую пару, со всеми тесемками и пуговицами.
Чаще других стирала ему портянки и тайно, улучив минуту, когда он уснет, до блеска чистила его
сапоги. Саша огорченно каждый раз просил ее
больше никогда этого не делать, но Патимат не
соглашалась с ним, она была глубоко убеждена,
что именно ей, женщине, должно чистить сапоги
своему любимому названому сыну. Из всей роты
только двое — старшина Николай и Саша — пользовались этой благосклонностью старухи.
Когда Саша приезжал из рейса, старая Пати-
мат всегда сохраняла для него пищу теплой и, пока
он ел, сидела с ним рядом. И все повторяла, что
похож Саша на ее младшего сына Султана.
243
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
XII
Прошел год. Один из тех четырех, которые позже зачтутся солдатам в трудовой стаж каждый
за три года. 24 июля 1942 года немцы во второй
раз заняли Ростов и небольшим плацдармом сумели укрепиться на пологом левом берегу Дона.
Немецкие соединения устремились окружить
и уничтожить наши войска, зажатые между
Доном и Кубанью, чтобы наконец прорваться
к нефти Грозного и Майкопа. Все большие и малые дороги были плотно забиты отходящими на
юг и юго-запад машинами, повозками, пешими
беженцами, гуртами скота.
В последних числах августа авторота остановилась в одной из эвакуированных затеречных
станиц в районе Моздока.
Бои шли совсем рядом, за рекой. Действия автороты с каждым часом становились все опасней:
подвозили к переправам продукты и боеприпасы,
на обратном пути увозили тяжелораненых; некоторая часть машин была брошена на снабжение
фуражом лошадей, бывших в артчастях и эскадронах кавалерийского соединения, действовавшего на этом участке фронта. К несчастью,
последним фураж, доставленный авторотцами,
не понадобился — почти все они были уничтоже
ны немецкими танками, которые били по ним
из пулеметов, не сбавляя хода, не опасаясь «вострых сабелек» всадников. Кто знал, что немцы
бросят на этот участок танки?.. Считалось, что
они «должны» бросить сюда пехоту… Но пока эта
бойня не наступила, до нее еще оставалось двое
суток, и фуражиры торопили водителей и ругались с ними, что много овса рассыпают в дороге
и мало нагружают в машины.
244
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
Со второй половины ночи до утра первого
сентября в станице шел дождь. Утром в прояснившемся небе появилось солнце.
Вдоль плетней исходили паром, словно ды-
мились, синеватые дорожки. Полосы цветного
сверкающего тумана тихо таяли над покинутыми
станичными усадьбами и садами. Едва приметно
подбитые желтизной, мокрые листья деревьев
искрились и дрожали в потоках света, просыхая,
медленно поворачивались за солнцем. Вечная
и всегда необычная красота отходящей к зиме
земли наполняла пространство глубоким умиротворением, которому не мог помешать даже
орудийный гул, то нарастающий, то затихающий
на время.
В одной из усадеб, под рослой шелковицей,
сжимая в руке моток бельевой веревки, стоял
Кирюшка. Он глядел на чистое небо, на мокрый
сад, на темную землю вокруг себя и всем телом
вдыхал острый, опьяняющий воздух. Ему хотелось скинуть сапоги, стать на землю голыми
ступнями, сбросить гимнастерку, все, все сбросить и покатиться голым по росной высокой
траве, что стояла круглыми островками под
деревьями…
Кутанский волкодав, с толстыми обру-
бленными ушами, сидел в желтом солнечном
треугольнике под стеною хаты. Подняв морду
в небо, завыл.
Вой ударил Деркачева в самое сердце, и он
увидел зеленый ствол гаубицы за плетнем соседней усадьбы, выбитое, словно ослепшее,
окно дальней хаты, неприятно ощутил ложку
за голенищем.
— Пошел, гад! Развылся! — швырнул он в пса
кукурузной кочерыжкой.
245
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
Мокрая тяжелая кочерыжка попала псу
прямо по черному пятаку носа. Пес клацнул
желтыми зубами, покорно смолк, даже зла не
выразилось в его маленьких черно-красных
глазах, лишь тоска и потерянность были в них.
Хозяева или забыли, или нарочно оставили его
на цепи, а когда в станицу пришли войска, ктото его спустил, но пес так и не ходил дальше
того круга, куда прежде позволяла ему ходить
цепь.
Подняв к глазам бельевую веревку, что держал в руке, Деркачев долго и удивленно смотрел
на нее, резко мотнул головой, будто отбросив
что-то, стал вязать ее к деревцу.
Большие рыжие муравьи высыпали из муравейника под деревом и, пользуясь теплым
днем, спешили увеличить свои запасы. Как на
горы, карабкались они на грязные Кирюшкины
сапоги. Привязав веревку, Кирюшка нагнулся
и толстым пальцем с черными трещинами от
масла и грязи осторожно стал скидывать муравьев на землю.
— Кто же сапоги жрет? Куда вы, дуры, — бормотал он, сожалея, что слишком больно ударил
пса. Потом вытащил из кармана корку хлеба,
мелко накрошил ее перед муравейником. —
Тащи, братцы!
Муравьи кинулись на привалившее с неба
добро.
— Тащите, тащите. Вам хорошо — в земле
зарытые. Ни бомб вам, ни тифу. А тут все поверху, все поверху ходишь,— хрипло, отрывисто
говорил Деркачев.
— Кирбашка, поди сюда! — позвала Патимат,
застрявшая в дверях с большим цинковым корытом, оставшимся от хозяев.
246
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
Кирюшка помог Патимат вытащить корыто,
полное мокрых портянок.
Почти все шоферы были в рейсе, и сам
старшина Николай уехал на машине Деркачева.
С ним на своей машине уехал и Саша. Третьего
дня Кирюшка получил письмо, что мать его умерла от тифа. И комроты, узнавший это, на три
дня лишил Кирюшку права вождения машины
за лихачество и определил в помощь Патимат.
Прежде чем вешать портянки, нужно было
их хорошенько отжать. Кирюшка закатал рукава
гимнастерки и, словно впервые увидев, тупо
уставился на свою левую руку. Кривыми, покрупневшими с годами буквами на ней синела
татуировка: «Ни забуду мать родную».
— Скажи ты, померла… — удивленно про-
шептал Кирюшка и качнул кудлатой головой.
Он никак не мог взять в толк, что мать его
действительно умерла. Он редко вспоминал
о ней и теперь никак не мог представить ее лицо.
Изо всех сил напрягал он свое внутреннее зрение и увидел наконец лицо с жгучими, черными
глазами, крупным носом и тонкими, запавшими
далеко в рот серыми губами.
— Кирбашка, давай не ставай! — коснулась
его локтя Патимат.
И, переведя на нее взгляд, Деркачев понял,
что лицо, виденное им сейчас в мыслях, принадлежит Патимат.
— Тю ты! — в сердцах воскликнул Кирюшка
и, выкручивая портянки, стал украдкой вглядываться в Патимат.
Старуха ловко выжимала портянки тонкими
руками, обтянутыми сухой, словно живущей
отдельно от кости, бурой, как табачный лист,
кожей.
247
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
«А чего, похожи, — подумал Деркачев, ярко
припомнив точно такие же руки. — Вот глаза,
конечно, глаза светлые вроде были…»
Мозг Деркачева не привык к затруднениям,
к беспредметной мысли, и, увидев, что пес все
сидит под хатой в той же оцепенелой позе, он
подумал: «И у него теперь, поди, тоже никого
своего не осталось!»
— Кирбашка, дрова, печка, — сказала Патимат, вешая последнюю портянку, — скоро едут
Кола…
— Чево там скоро, четвертый день ждем,
раньше обеда не будут, — вяло сказал Деркачев. — Да оно и самим-то горячего пожрать не
мешало бы… Печка так печка. — И он направился к сарайчику, заставляя себя вновь вернуться
к мыслям о матери.
«Сколько же ей сейчас было бы? Шестьдесят
или семьдесят?..»
Мать у него была маленькая, сухонькая,
совсем неприметная, зато старшие сестры —
здоровенные бабы, как и он, Кирюшка, обе
в отца удались, настоящие казачки. Отца своего
Деркачев совсем не помнил. «Да, значит, умерла
маманя… а сестры пишут, в колхозе робят за
всех мужиков, понятное дело, смело мужика, как
веником, разве какой калека в щель завалился».
Вспомнил Деркачев родное Семиречье, станицу
свою, полуторку, на которой так «летал» по Чуйскому тракту, что никто не мог угнаться за ним.
Маманя все, бывало, бурчит: «Смотри, сломишь
шею! Остепениться пора, все годки твои давно
с семьями, давно с детями, один носишься, как
черт беспривязный!» Да, привязать Кирюшку
не просто было — слишком непоседлив и влюбчив уродился казак. Ни материны уговоры, ни
248
БАЛЛАДА О СТАРОМ ОРУЖИИ
кулаки соперников не действовали на него — так
и бежал от одной юбки к другой. И на войну
холостым ушел…
Приставив пустое корыто к стене хаты, Па-
тимат подошла к глиняной печке под навесом,
стала выгребать старую золу.
«Приедут — надо кашу сварить, — думала Па-
тимат, — надо, чтобы была горячая. Где Султан?
Где Магомед? Кто варит им кашу? Плохо, если
сухой паек… В Ругельде, наверно, сейчас гоня-
1
ют отары на кутаны
. Черный Магома сидит на
пороге сакли и играет на чонгуре. Скоро время
второго намаза…»
Течение ее мыслей прервал странный толчок в груди, и руки мгновенно похолодели.
«Султан? Магомед? Кола? Саша? Кто?»
XIII
Они не везли ничего взрывного. Хлеб, картошку, сахар, крупу, соль, табак. Но эти обыденные вещи таили в себе силу большую, чем снаряды.
По всей линии фронта стояло глубокое затишье, словно обе уставшие от боев стороны
сговорились передохнуть.
Хорошо накатанная, лоснящаяся после легкого ночного дождя дорога изгибалась берегом
Терека. К десяти часам утра они завезли продукты во все означенные в путевке подразделения
и возвращались домой, в станицу.
Мощные «студебекеры» легко брали подъем. Приближался опасный, открытый обстрелу
участок длиной в два километра. Старшина Николай Гриценко прижал педаль, стрелка спидо-
1
Кутаны — зимние пастбища (аварск.).
249
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
метра стояла на цифре «60». Машина старшины
шла головной, за ней, с разрывом в сто метров,
машина Саши.
Новая прекрасная машина доставляла стар-
шине почти физическое удовольствие.
«Такую б “машку” мне раньше, — ласково думал старшина о машине, — золото… Все двадцать
рейсов в день!..»
Он вспомнил туфовый карьер, на котором
работал перед самой войной, и представил, как
у него одного из всего гаража вот эта самая «машка», а все шоферы на тех же старых полуторках
и уральских «самоварах». Он, Николай, гонит
двадцать рейсов в день, а все едва десяток…
«Премиальные — раз, — мечтал старшина, —
дальше — больше, ха!»
Он уже видел, как заходит вечером после
работы в «гадюшник» пропустить свои двести
граммов, как расступаются перед ним шоферы
у стойки, как высокогрудая Лизка-буфетчица
подмаргивает ему тонкой бровью и, подтверждая свое уважение, наливает в стакан не из
половинных, которыми заставлен прилавок,
а достает запечатанную бутылку, как начальству.
— Оно бы такую «машку», кха! — сладко
прижмурившись, крякнул старшина, до отказа
вдавливая педаль.
Белая стрелка на спидометре дернулась
к цифре «80»…
Вольно откинувшись к спинке сиденья, Саша
рассматривал коричневый Терек.
В глубокой теснине Дарьяла,
Где роется Терек во мгле,
Старинная башня стояла,
Чернея на черной скале… —
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]