Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Повести и рассказы
.pdf
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
Кирилла в грудь и закрыла перед его носом входную парадную дверь.
Дело было ясное: и учителя, и ученики на убор-
ке винограда — как говорится, все ушли на фронт.
Оскорбленный в тщательно скрываемых от
самого себя надеждах, Кирилл потоптался с минуту перед тяжелой парадной дверью, в сердцах
пожал плечами и быстро зашагал по направлению
к дому. Шагал и невольно прислушивался к тому,
как где-то далеко-далеко, на окраинах души, рождается неуловимо прекрасная, горькая мелодия. На
какое-то мгновение пришла мысль о мелочности
всех его достижений, о бессмысленности жизни,
он почти физически ощутил, как ничтожно его
умение по сравнению с искусством величайших
мастеров. И подумал о том, что, может быть, права
тетя Фиса: «Музыка музыкой, а жизнь жизнью…»
Но тут же он отбросил эти мысли как коварные,
расслабляющие, недостойные, загнал их в темную
глубину подсознания, поспешно захлопнул за
ними стальную дверь. Теперь мелодия свободно
росла в душе, наполняла ее знакомым трепетом, во
рту пересохло, тело стало необыкновенно легким,
почти невесомым.
Пошарив по карманам, Кирилл с ужасом об-
наружил, что нет у него ни бумаги, ни карандаша.
Он бросился бежать домой. Бежал, не упуская
в душе мелодию, и думал, стараясь попадать в такт:
«Везде хорошо, а дома лучше. Да, да, надо делать
для близких все сегодня, а не завтра. Сегодня!
Возьму-ка я с собой в Москву тетю Фису, устрою
ей праздник!»
У входа во двор ему преградил дорогу старик
Ершов — почти двухметровый, синеглазый красавец в серой кепке, в черном полупальто, с палочкой в набрякшей венами руке.
341
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Мочевой пузырь! — загадочно сказал старик
Ершов, останавливаясь перед Кириллом. — Неправильно себя вели. Алкоголь — оно отражается
прямо на корень и на мочевой пузырь. Я читал.
Врачи не говорят, они не знают, а я читал. А сейчас
не читаю — слепой почти и забываю все. Письмо
пишу и адрес забываю. Все от алкоголя — отражается прямо на корень и на мочевой пузырь. Оно
не говорится, но понятно.
— «Он в глаза мне посмотрит внимательно…» — запели еще не очень пьяными жалостными
голосами какие-то женщины в двухэтажном доме
через дорогу.
«Он уже не посмотрит… А ведь как смотрел
когда-то… какой был мужчина!» Кирилл улыбнулся
старику и сделал шаг в сторону, в другое время он
бы с удовольствием поговорил с ним, но сейчас
было не до этого.
— Как там в Москве, зашибаешь? — старик Ершов ловко щелкнул восковым пальцем под горлом,
обвисшим синюшной кожею, и молодой подлый
огонь вспыхнул в его глазах.
— Всяко бывает.
— Молодец. Жми!
Отпирая висячий замок на дверях коридорчика, Кирилл мельком взглянул на израненный проволокой тополь, подмигнул ему, как дружку и сообщнику, влетел в дом. Быстро вытащил из чемодана
нотные листки, карандаш, не снимая плаща, сел
за стол, покрытый вылинявшей клеенкой…
После работы тетя Фиса зашла на базар, потом долго стояла в очереди у овощной лавки за
«государственными» персиками, которые были
много дешевле частных, и вернулась домой позже
обычного. Неслышно войдя в комнату, она увидела
на столе груду разлинованных листков, испещ-
342
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
ренных непонятными, но давно известными ей
крючками нотных знаков. А ее Кирилл одетый
лежал прямо поверх покрывала на кровати, ноги
в ботинках закинул на никелированную спинку,
хлопал себя ладонями по животу и напевал вполголоса дурацкую песенку своего детства:
— Здравствуй, моя Мурка в кожаной тужурке,
Здравствуй, моя Мурка, и прощай…
— Кирюша, да что же ты с ногами! — возмути-
лась тетя Фиса.
— А-а, пришла! Ах, извини, ради бога! — он
ловко спрыгнул с кровати, подскочил к ней, обнял,
расцеловал в обе щеки. — Извини, ма! Прости! Эх,
я тут такую штуку накатал — пол-Москвы сдохнет
от зависти! — Кирилл рассмеялся, подпрыгнул,
крутнулся волчком.
— Ой, Кирюша, ну, ты не меняешься! — улыбну-
лась тетя. — А ведь скоро тридцать стукнет. Небось
целый день голодный? — Она прошла в коридорчик, стукнула кастрюльной крышкой. — Так и есть,
борщ нетронутый. Что мне с тобой делать!..
Вечером тетя Фиса щедро накрыла на стол, не
пожалела денег даже на две бутылки водки.
— Что это ты, решила банкет закатить? — Ки-
рилл посмотрел на нее с улыбкой превосходства,
как на маленькую.
— А как же, — тетя смутилась, — люди придут,
я всем нашим сказала.
И вот они стали подходить один за другим, те,
кого называла тетя Фиса — наши люди. Первыми
пришли соседи по двору: старик Ершов, который
хотя сам уже и не пил, но очень любил смотреть,
как пьют другие; Потаповна, прозванная когда-то
Кириллом Почаповной, уже далеко не та Почаповна — глухая, скрюченная, с лысеющей трясущейся
головой; Иван Васильевич Моргунок, тоже уже
343
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
крепко сдавший, вышедший на пенсию, но все
еще работающий по два месяца в году в том же
музучилище.
Потом появилась жившая на другой улице подружка тети Фисы католичка Христина, в старозаветном черном салопе, в завязанном под подбородком черном головном платке, туго натянутом на
маленькой благородной голове, с желтым лицом,
напоминающим лик Божьей матери. Кирилл помнил Христину столько же, сколько помнил себя,
она долгие годы была патронажной сестрой в той
детской поликлинике, где работала и тетя Фиса.
Христина знала в лицо и по имени всех коренных
горожан моложе тридцати пяти лет. С детьми она
обращалась на равных и ставила их гораздо выше
взрослых. Кирилл навсегда запомнил, как однажды Христина грозила краснолицему подводчику:
«Я скажу, я скажу вашему ребенку, что вы лошадь бьете!»
Наконец приехал в своей коляске с ручным
управлением друг детства Кирилла безногий часовщик Гаджи. Войдя в комнату, он первым делом
положил в угол дощечки с ручками, обтянутыми
кожей, ухватился одной рукою за никелированную
спинку кровати, другой оперся об угол тумбочки
и могучим движением вскинул свое почти квадратное тело на табуретку.
— Салам алейкум, москвич! — Гаджи протянул
Кириллу заросшую черными волосами, необыкновенно широкую в запястье руку.
— Алейкум салам! — в тон ему отвечал Кирилл. — Как здоровье? Как жена? Дети? Работа?
— Все нормально. Детей уже трое. Жена не
болеет. (Одно время у жены Гаджи, после воспаления легких, открылся туберкулез, и сейчас, говоря
о том, что жена не болеет, Гаджи был уверен, что
344
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
Кирилл помнит о болезни его жены, хотя он конечно же не помнил об этом.) У меня теперь своя
будка. — Гаджи улыбнулся, блеснув сумрачными
черными глазами такой красоты и печали, каких
не было и у самого врубелевского Демона.
— Ну, поздравляю! — сказал Кирилл, глядя на
Ивана Васильевича Моргунка, важно умащивающегося на месте тамады за торцом раздвинутого
стола, и думая о том, что, как ни странно, не будь
на свете вот этого тучного, седого старика, его
судьба сложилась бы, скорее всего, по-другому,
вполне возможно, что не скрипичный ключ, а разводной стал бы символом его жизни.
— Да, — продолжал Гаджи, уверенный в том,
что Кирилл его внимательно слушает, — да, теперь у меня своя будка, здесь, недалеко от дома.
Раньше я на базаре работал, в артели, помнишь?
А теперь сам…
Гаджи и Кирилл с семи лет учились в одном
классе. Когда играли в футбол, Кирилл бывал защитником, а безногий Гаджи стоял в воротах — неписаный закон запрещал бить ему верховые мячи.
— Наливай, Гриша, — по праву тамады велел
Гаджи Иван Васильевич.
Гаджи ловко сорвал фольгу с бутылки и мо-
гучей длинной рукой разлил водку по граненым
стопкам.
— Ну, дорогая Фиса, вот и приихав наш пу-
тешественник, — поднял первый тост Иван Васильевич, — за тебя, Кирюша! Блукав, блукав, да
и прибився до дому. Будемо!
Он чокнулся с Кириллом, за ним потянулись
Гаджи, Христина, тетя Фиса, старик Ершов с минеральной водой в своей стопке. Только Почаповна
не чокнулась, она знала, что руки ее не слушаются,
и боялась расплескать водку по дороге. Почапов-
345
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
на держала стопку обеими руками и ждала, когда
начнут пить. Кирилл сам потянулся через стол
к старухе, легонько стукнул о ее стопку своей,
улыбнулся. Глухая Почаповна подумала, что он
с ней разговаривает, закивала, затрясла радостно
головой и, закрыв глаза, большими, булькающими
глотками выпила водку.
— Ну, как они там — гарно живут? — спросил
Иван Васильевич, поглаживая болезненно-пухлой рукой седые, коротко остриженные волосы
на своей крупной голове, о которой говорилось
когда-то всеми счетными работниками города,
что у него не голова, а Дом Советов.
— Богатые живут богато, а бедные живут
бедно.
— А как у них с продуктами? Например, что
почем? — спросила тетя Фиса, подкладывая на
тарелку Почаповне большой, янтарно светящийся
жиром голубец. (Как и многие люди в старости,
Почаповна очень любит мясное, но дочка Нина
мяса ей не дает: «Мясо — для тебя яд, сиди на молочно-растительной диете». А Почаповне смерть
как хочется яду… Сегодня Нина (мастер все той же
трикотажной фабрики имени К.Цеткин) работает
во вторую смену, сейчас ее нет дома, так что хоть
Фиса побалует Почаповну…)
— Как там наши часы, говорят, сильно ценятся? — спросил Гаджи.
— А как там наш Папа? — словно младенца,
прижимая к груди бутылочку кьянти, спросила
католичка Христина.
— Папа хорошо живет. Нормально. Я его
видел.
— Видел?! — Христина закатила глаза. — Матка
Боска!
346
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
— С водкой как? С выпивкой? — попытался
встрять в разговор старик Ершов, но Христина
глянула на него с таким презрением, что он не
настаивал на ответе.
— Да, я видел Папу. Он почти каждое воскресе-
нье выступает с речью из собора Святого Петра.
На площади перед собором собираются тысячи
людей и слушают. Я один раз попал. Только то
окно, из которого он говорил, было очень далеко, речь динамики усиливали, а его самого было
плохо видно: окно огромное, а он — крохотный.
После второй рюмки Почаповна привалилась
к стенке и засвистела носом. А Кирилл стал рассказывать об Италии. О том, что в Колизее сотни
кошек! О том, что тысячи машин, снующих вокруг
Колизея, расшатывают камни, из которых он
сложен, и, наверное, скоро городские власти запретят там движение и правильно сделают. О том,
что никакие копии картин и скульптур великих
мастеров не передают и доли пленительной силы
подлинников. Например, когда входишь в Сикстинскую капеллу и смотришь фреску «Освобождение Святого Петра из-под стражи», то кажется,
что живые не только люди, но и цепи, и свет,
и копья стражников. В капелле Медичи скопище
людей, воздух очень тяжелый, а многие стоят там
часами, некоторые даже ложатся прямо на грязный пол, на спину, чтобы вдоволь налюбоваться
фресками. Вспоминая Рим, он рассказал еще и о
том, как однажды в воскресенье все улицы, все
скверы города покрылись слоем листовок. Квадратные такие листки, с обеих сторон написано
одно и то же: «Дестра национале приветствует итальянский народ». Это их неофашистская партия.
Приветствуют, сволочи: мол, мы живы, здоровы,
приветствуем. И нарочно разбросали в ночь на
347
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
воскресенье, знали, что в воскресенье дворники
убирать не будут, так и лежали целый день и всю
ночь до утра понедельника. А в понедельник утром
дворники ходили по газонам и накалывали эти
листовки на острые палки, как гадов ползучих.
— Значит, всех не добили, — тихо сказал Иван
Васильевич и так сжал вилку, что пухлые его пальцы побелели.
Мало кто знал, что скромный бухгалтер музучилища Иван Васильевич Моргунок прошел
в войну шесть немецких концлагерей, был уморен
голодом, замучен непосильной работой, забит до
смерти и только чудом остался жив.
О многом рассказал Кирилл, и еще о том,
как однажды, на рассвете, когда он бродил по
Венеции, ему встретился рабочий паренек, напевавший «Катюшу». Нашу «Катюшу», только
по-итальянски!
— А как же, — сказал Иван Васильевич, —
«Катюша» в войну была гимном итальянских
партизан.
— Кирилл, мой друг, чтоб в этом бокале
осталось столько капель, сколько я тебе желаю
зла! — торжественно насупив черные, сросшиеся
у переносицы брови, сказал тост Гаджи. Он всегда
говорил то, что однажды ему полюбилось.
Потом тетя Фиса хвалилась отрезом, который
«привез ей сынок оттуда», и все нашли, что «их
шерсть куда лучше нашей».
Обильная еда и выпивка разморили всех сидевших в застолье, и скоро уже говорили каждый
сам по себе. Сильно захмелевший Гаджи все повторял, пытаясь завладеть вниманием Кирилла:
— Инвалиды первой группы имеют право не
платить налог, а я плачу, что я, хуже других? Я плачу, как все. Два выходных у меня — все нормально!
348
КАПИТОЛИЙСКАЯ ВОЛЧИЦА
— Ах, какого ясновельможного пана вырас-
тила ты, Фиса! — глядя на Кирилла, всплакнула
бездетная, одинокая Христина.
— А помнишь Оскара Ивановича? — спросил
Иван Васильевич. — Помер Оскар, царство ему небесное! Теперь такого настройщика у нас больше
нет и не будет.
Кирилл тоже опьянел, расчувствовался, полез
целоваться к старику Ершову, уверяя того, что
«наша водка лучше ихней».
— Я так и думал! — гордо сказал Ершов, и они
поцеловались троекратно, по-русски.
Сердце Кирилла больно сжималось от любви
ко всем, кто был в застолье: к Ивану Васильевичу,
Гаджи, Христине, спящей Почаповне, старику Ершову, к родненькой его тете Фисе. Люди стареют,
но ведь нет другого способа жить, и, в сущности,
старики — счастливцы. Сердце его сжималось так
больно, что он чуть не заплакал, едва сдержал подкативший к горлу ком.
Потом он еще говорил об Италии, показывал
всем молодежный иллюстрированный журнал
с его портретом на обложке, свои афишки и не
вполне верил напечатанному типографским
способом.
Гости остались довольны вечером, а Христина
была в восторге: она уносила с собой бутылочку
настоящего кьянти, из Рима, почти от Папы
Римского.
Сначала они с Гаджи проводили Христину,
а потом двинулись к его дому. Теперь Гаджи жил
в новом крупнопанельном пятиэтажном доме,
занимал трехкомнатную квартиру, к тому же, как
говорил он, «с лоджием». Он зазывал Кирилла
к себе «выпить еще немножко», но Кирилл отказался наотрез.
349
ВАЦЛАВ МИХАЛЬСКИЙ
— Инвалиды первой группы имеют право не
платить налог, а я плачу, я что, хуже других? —
сказал Гаджи, крепко сдавливая ладонь Кирилла
в прощальном рукопожатии.
— Правильно. Ты молодец. Привет жене. Будь
здоров. Тебе помочь закатить коляску в подъезд?
— Не надо, я всегда сам. Не надо. Я сам.
— Ну, пока!
Где-то вверху, над облаками, плыла полная
луна, ее серебряно-молочный шар скользил в прогалинах облачного сентябрьского неба, освещая
летучим, призрачным светом покрытые толем
кособокие домишки, к которым возвращался
Кирилл, думая почему-то о Флоренции, о мосте
через реку Арно — Понто Веккио, где стоят лавки
ювелиров и по вечерам юноши и девушки торгуют
золотыми поделками, расстелив белые платочки
прямо на каменных плитах. От реки тянет холодом, в ее темных медленных водах отражаются
цветные огни Флоренции, в высоком черном небе
летят белые перистые облака, туристы джеркочат
каждый на своем языке, трогают пальцами обитые
броней ювелирные лавки, говорят о Бенвенуто
Челлини, бронзовый бюст которого установлен
здесь же, на мосту, задают свой излюбленный
вопрос «Кванто коста?» (Сколько стоит?) «Ну
как, — думал Кирилл, — как соединить все это?!
Девочку-венецианку, фрески Сикстинской капеллы, темные воды Арно с цветными огнями Флоренции, безногого часовщика Гаджи с его будкой
и налогом, старика Ершова, Почаповну, Христину,
осчастливленную бутылочкой кьянти, тетю Фису,
для которой он сделал так мало хорошего, Ивана Васильевича Моргунка, определившего путь
его жизни, умершего третьего дня настройщика
Фельдмана, в полотняной рубашке, галифе и не-
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]