Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэзия С.А. Есенина в оценке литературной критики 1915–1925 гг.. Монография
.pdf
71
ками» [8, с. 25] в зарубежных газетах о нём самом и об имажинистах вообще.
Кроме того, в 1920–1921 годы А. Мариенгоф, В. Шершеневич, И. Грузинов,
Р. Ивнев издали книги, в которых отстаивали собственную литературную позицию и попытались, каждый на свой лад, изложить эстетическую платформу
имажинизма. Всё это привело С. Есенина к написанию статьи «Быт и искусство», в которой он также размышлял над задачами нового литературного
направления. В этой работе поэт попытался осмыслить и критически оценить
формалистическую позицию и национальный нигилизм имажинистов. Между
Есениным и другими членами группы отчётливо наметилось явное расхождение во взглядах на задачи писательства.
Отходу Есенина от «Ассоциации вольнодумцев» способствовали и другие
причины, к которым, например, можно отнести участие А. Мариенгофа
и В. Шершеневича в антиблоковском выступлении «Слово о дохлом поэте», состоявшемся в клубе «Домино» 8 августа 1921 года [76, с. 68], на котором они
вместе с С. Бобровым и И. Аксеновым в сущности надругались над памятью
А. Блока. С. Есенин по этому поводу говорил: «Мне мои товарищи были раньше дороги. Но тогда, когда они осмелились после смерти Блока объявить скандальный вечер его памяти, я с ними разошёлся» [89, с. 109]. О возникших разногласиях в среде имажинистов высказался и А. Кусиков. Тринадцатого января
1922 года, выступая с Б. Пильняком в доме литераторов перед петроградскими
писателями, он сообщил, что группа имажинистов распалась на два направления: на «правых» (С. Есенин и А. Кусиков) и на «левых» (В. Шершеневич
и А. Мариенгоф). Причиной идейного раздора, по его мнению, послужило отношение поэтов к образу, представлявшему, как известно, основу этого литературного течения. «Правые» считали поэтический образ средством и в соответствии с этим поэзию разделяли на «нужную» и «ненужную», в то время
«левые» рассматривали образ как самоцель и совсем не интересовались содержательным наполнением произведения. Таким образом, «правым» важно, что
написать, а «левым» — как написать независимо от содержания» [13, с. 36–37].
А. Кусиков, по сути, был прав. При обсуждении поэмы С Есенина «Пугачев»,
выпущенной отдельным изданием в декабре 1921 года, имажинисты указали на
явную уступку определённой теме и содержанию в ущерб форме. Между ними
вновь возникли разногласия по поводу воззрений на цели и задачи искусства.
Попытаемся рассмотреть существующие критические материалы, раскрывающие причину разногласий «правых» и «левых» имажинистов на поэму, и проследить, как в целом воспринимался «Пугачев» современниками поэта. Массовый читатель познакомился с драматической поэмой С. Есенина
в 1922 году. В своих мемуарах В. Кириллов и И. Грузинов сообщают, что пер-
72
вое публичное чтение поэмы автор организовал в «Стойле Пегаса» и в «Доме
печати» для режиссёров, артистов и других работников искусства сразу же по
возвращении из Туркмении, чтобы услышать от них «компетентное» мнение
о драме и о возможности её театральной постановки. «Пугачев» вызвал острую
полемику среди современников. По словам В. Кириллова, председательствовавшего на собрании в «Доме печати», «Есенин читал прекрасно, увлекая аудиторию мастерством своего чтения. Поэма имела успех. Все выступавшие
с оценкой „Пугачева” отметили художественные достоинства поэмы и указывали на её революционность» [40, с. 272].
Летом 1921 года состоялось чтение «Пугачева» в театре Вс. Мейерхольда.
Присутствовавший там И. Старцев вспоминал: «В этот приезд я впервые услышал декламацию Есенина. Мейерхольд у себя в театре устроил читку „Заговора
дураков” Мариенгофа и „Пугачева” Есенина. А. Мариенгоф читал первым. После его монотонного и однообразного чтения от есенинской декламации (читал
первую половину „Пугачева”) кидало в дрожь. Местами он заражал чтением
и выразительностью своих жестов. Я в первый раз в жизни слышал такое мастерское чтение» [79, с. 409]. Однако постановка есенинской трагедии в Театре
РСФСР-1 не состоялась. Причиной тому явились главные составляющие творческого метода его руководителя. «Театральная система Мейерхольда была
просто противопоказана человеческой природе» [45, с. 222]. Для постановки
спектакля Вс. Мейерхольд, из-за отсутствия квалифицированных актёров, основное внимание концентрировал на театральной интриге, воплощая свой замысел, главным образом, через действие и движение на сцене актёров, придавая при этом сценическому слову второстепенное значение. Это послужило основной причиной разногласий между ориентировавшимся на самоценность
слова С. Есениным и Вс. Мейерхольдом. Об этом прекрасно свидетельствует
выступление поэта после чтения трагедии в «Стойле Пегаса» перед присутствовавшими режиссёрами, артистами и «собратьями по величию образа», которым он высказал свою точку зрения на задачи театрального искусства.
И. Грузинов, вспоминая об этой встрече, подчёркивал, что во время дискуссии С. Есенин размежевался во взглядах на искусство со своими друзьямиимажинистами, которые полагали, «что в стихах образы должны быть нагромождены беспорядочной толпой» [25, с. 370]. «Толпе» образов поэт противопоставил «органический» образ. Точно так же он разошёлся с имажинистами
и в воззрениях на театральное искусство, полагая, что слову должна быть отведена в театре главная роль, в то время как имажинисты главную роль в театре
отводили действию, в ущерб слову. В заключение С. Есенин резюмировал:
73
«Если режиссёры считают „Пугачева” не совсем сценичным, то автор заявляет,
что переделывать его не намерен: пусть театр, если он желает ставить „Пугачева”, перестроится так, чтобы пьеса могла увидеть сцену в том виде, как она
есть» [25, с. 370]. Сам С. Есенин считал поэму подлинно революционной
вещью.
Много споров возникло при определении и характеристике жанровокомпозиционных особенностей есенинского произведения. Б. Анибал писал
о «Пугачеве»: «Вся вещь необыкновенно статична и беспомощна, в ней нет
центрального ядра, вследствие чего все восемь картин пьесы распадаются, как
механически сцепленные» [4, с. 23]. Действующие лица рецензенту представились «лириками» и «резонёрами», а стихотворный строй поэмы ему казался вялым и неуклюжим, поэтические образы — громоздкими и слишком надуманными. Примечательно, что все недостатки произведения критик связал с имажинистскими увлечениями автора и воздействиями на него товарищей по
«цеху».
Н. Осинский в статье «Побеги травы» отмечал в «Пугачеве» прочную
связь прошлого с настоящим, подчёркивая, что в поэме сделана попытка «выявить внешнее выражение и внутренний пафос мятежной стихии, изобразить её
как непрерывное течение одной реки, докатившейся от пугачевских времён до
наших дней» [62, с. 225]. Рассматривая творчество поэта как представителя
крестьянской среды, критик упрекал его за социальную бесформенность крестьянского бунтарства и за неспособность правдиво показать в «Пугачеве»
народные массы. Основной недостаток Есенина, по мнению Н. Осинского, состоял в том, что яркости изображения, самостоятельности и новизне приёмов
описания в поэме не соответствовала внутренняя содержательность, которая
для критика проявлялась лишь воплощением так называемого «народного пафоса», скреплённого словами, воздействующими на читателя особенно сильно
и глубоко. Вместе с тем рецензент журнала «Книга и революция» сообщал, что
«Пугачев» — самое значительное произведение Есенина» [64, с. 57], в котором
ему виделись чистые, печальные и строгие очертания художественного замысла, а за ними — лицо поэта. По мнению критика, автор поэмы теснейшим образом связан с народной стихией. Он, как и Р. Иванов-Разумник, полагал, что
«имажинизм» — наносное в творчестве поэта. М. Павлов, один из немногих,
кто высоко оценил поэму за внутреннюю правдивость и злободневное звучание, убеждённо полагая, что «Пугачев» — это «поэма наших дней, нашего героизма и нашего предательства» [64, с. 58].
74
В журнале «Красная новь» откликнулся на драму «Пугачев» П. Коган.
Критик именовал поэзию Есенина хаотичной и взрывчатой, похожей на стихийную современность. В самом поэте, замечал автор статьи, бурлят и сталкиваются разнородные чувства и настроения, вызванные свершившимися революционными событиями. П. Коган высоко оценил «Пугачева». Он убеждённо
заявлял, что в поэме отразился «крестьянский бунт, без выдержки, бунт непрочный, срывающийся и тем не менее близкий и сродный социальной революции» [42, с. 259]. В заключение критик подчеркивал, что революция близка
Есенину по необъятности трудовых задач, а сам поэт просто неотделим от развивающихся событий в России.
А. Мариенгоф в первом номере имажинистского журнала «Гостиница для
путешествующих в прекрасном» в связи с изданием книги «Пугачев» отметил
несомненный поэтический рост и возмужание С. Есенина. По его мнению, с созданием поэмы её автор окончательно сформировался в зрелого поэта. В последней его книге, писал рецензент, «Русь стала Россией, Бунтарство — крестьянской революцией» [20, с. 22], а авторское мировоззрение уложилось
в стихи, которые сделаны с настоящим мастерством и хорошим вкусом. Своему
литературному совершенству, был убеждён А. Мариенгоф, С. Есенин определённо обязан имажинизму, который позволил ему вырасти из «крестьянского
поэта» в крупного современного лирика.
Разноголосица критических суждений о «Пугачеве» возникла и при обсуждении возможности постановки его в театре. С. Есенин полагал, что слову
должна быть отведена в театре главная роль. Если с этой точки зрения автор
«Пугачева» называл своё произведение «лирическим», и жаждал увидеть его на
сцене, то В. Шершеневич придерживался иного мнения. Он отводил в театре
главную роль действию. Поэтому, как и Вс. Мейерхольд, придавал первостепенное значение в пьесе театральной интриге, выступая против лиричности
«Пугачева» и невозможности его сценической постановки.
Взгляд В. Шершеневича разделял В. Блюм, который писал: «Театру нечего делать с этой не то драматической поэмой, не то — лирической драмой»
[10, с. 13]. Он характеризовал поэму, как дивертисмент, где наряженные
в нарочито лубочные исторические костюмы актёры декламируют есенинскую
лирику.
С. Городецкий не раз слышал великолепную декламацию «Пугачева»
в авторском исполнении, а после выхода поэмы в свет отдельной книгой откликнулся на неё рецензией. Он высоко оценил драму, полагая, что её автор воплотил в ней «всё своё знание деревенской России, всю свою любовь к её зве-
75
риному быту, всю свою деревенскую тоску по бунту» [72, с. 4]. По его мнению,
поэма, в которой ярким и мощным языком запечатлена одна из замечательных
страниц русской революции, непременно войдёт в сокровищницу пролетарской
литературы и будет поставлена на большой сцене.
Подытоживая разговор о роли и значении имажинизма в эволюции творчества С. Есенина, отметим, что критики и современники не восприняли должным образом эту литературную школу, а её общественная и литературная позиция, по их мнению, оказала лишь отрицательное воздействие на поэта. Между
тем, безусловно, имажинизм был этапным явлением в творчестве С. Есенина,
своего рода очередной школой, которая явилась серьёзной поверкой подлинного поэтического дарования поэта холодным и расчётливым шутовством. Частые
публичные выступления С. Есенина перед различными аудиториями и в разных
городах, несомненно, принесли ему широкую известность среди читателей.
К 1923 году Есенин стал автором 10 книг и соавтором 15 поэтических сборников. Его произведения стали появляться на страницах хрестоматий и антологий.
Тем не менее современники поэта, в силу своих несхожих идейно-эстетических
и идеологических ориентаций, как водится, по-разному относились к творчеству С. Есенина.
Для критиков-марксистов, голоса которых звучали особенно мощно, он
оставался крупным современным лириком, поэзия которого по-прежнему была
несозвучна революции. Ярлык «крестьянского поэта», навешанный Есенину
пролеткультовцами, критики-большевики заменили на новый, приписав есенинскую поэзию к «богемной» и «буржуазной» с «белым ликом», хотя, по
справедливому замечанию В. Шершеневича, никто из имажинистов никогда не
был в стане белых. Критики-футуристы тоже в принципе представили С. Есенина крупным современным лириком. Однако они отказали поэту в способности адекватного и новаторского отображения общественной жизни, приняв его
революционные произведения за «наигранный пафос». Сторонники «реалистической» критики ценили в творчестве С. Есенина только те произведения, в которых он придерживался литературных традиций и, как представитель трудового крестьянства, отражал все тонкости и особенности крестьянской жизни.
Имажинистика поэта не признавалась и теми, кто когда-то был близок
Есенину. «Новокрестьянские поэты», которых роднило с С. Есениным глубинное чувство душ и схожесть взглядов с некоторым сочувствием и даже жалостью относились к его увлечению имажинизмом, считая, что хороший хозяин
и овцы паршивой на такой «словесный луг» не пустит. Однако в отношении
творческих поисков, определения своего места в литературе имажинизм в судь-
76
бе С. Есенина сыграл, безусловно, положительную роль. На фоне однообразных
словесных упражнений имажинистов Есенин сразу же выделился своей яркой
самобытностью. В 1922 году это стало очевидным для многих профессионалов.
Так, В. Брюсов, мнением которого поэт всегда дорожил, писал: «Третий видный имажинист, С. Есенин начинал как „крестьянский поэт”. От этого периода
он сохранил больше непосредственного чувства, нежели его сотоварищи. <…>
У Есенина чёткие образы, певучий стих и лёгкие, хотя однообразные, ритмы;
но все эти достоинства противоречат имажинизму, и его влияние было скорее
вредным для поэзии Есенина» [14, с. 39].
Для открытия новых поэтических горизонтов С. Есенин вместе с А. Дункан предпринял совместную поездку за границу. 17 марта 1922 года поэт
направил письмо-заявление А. Луначарскому с просьбой выдать ему заграничный паспорт для поездки в Берлин по делу издания собственных книг. В начале
апреля Постановлением комиссии по рассмотрению заграничных командировок
Есенину была разрешена поездка в Германию сроком на три месяца. 10 мая
С. Есенин и А. Дункан вылетели на самолете в Кенигсберг, откуда поездом
прибыли в столицу Германии. Во время пребывания в Берлине поэт вёл попрежнему напряжённый образ жизни. Он посещал редакции газет, оговаривал
с издательствами планы издания своих книг и книг Мариенгофа, встречался
с соотечественниками и принимал вместе с ними активное участие в литературных вечерах. Так, в первый день пребывания в Берлине С. Есенин посетил
редакцию сменовеховской газеты «Накануне», предложив для публикации стихотворения «Всё живое особой метой…», «Не жалею, не зову, не плачу…», которые вскоре вместе с репортажем о поэте появились на её страницах. Газета
распространяла идеи «возвращенчества» покинувших Россию граждан. На её
страницах печатали произведения В. Катаева, К. Федина, М. Зощенко, Б. Пильняка, О. Мандельштама, С. Есенина, В. Шершеневича и др. Издание также распространялось в Советской России. 12 мая он выступил на литературном вечере
перед русской эмиграцией в берлинском «Доме искусств».
В зале «лицом к лицу <…> столкнулись два полюса русской мысли, два
мироощущения, два мира» [87, с. 368], — писали современники о той встрече.
Поэта одновременно встретили недоброжелательным гулом и громкими аплодисментами. Однако очень скоро Есенин сумел овладеть залом и добиться у собравшихся всеобщего признания, закончив своё выступление стихотворением
«Разбуди меня завтра рано…». По словам очевидца, зал после есенинских
строк: «Говорят, что я скоро стану / Знаменитый русский поэт» — «взорвался
общими несмолкающими аплодисментами» [26, с. 199]. Всем стало ясно, что
77
Есенин, взявший приступом «Дом искусств», был «обречён во всех своих дальнейших заграничных выступлениях на абсолютный успех» [45, с. 276].
17 мая в пансионе Фишера, где проживал А. Толстой, С. Есенин встретился с М. Горьким. После завтрака писатели обратились к поэту с просьбой
почитать свои произведения. Как вспоминала Н. Крандиевская-Толстая, С. Есенин декламировал вдохновенно. М. Горького, по его собственному признанию,
есенинское чтение взволновало до слёз, а когда была прочитана «Песнь о собаке», то ему «невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек,
сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения
неисчерпаемой „печали полей”, любви ко всему живому в мире и милосердия,
которое — более всего иного — заслужено человеком» [23, с. 9]. В беседе с поэтом М. Горький признавался, что Есенин «первый в русской литературе, который так умело и с такой искренней любовью пишет о животных» [23, с. 9].
Несомненный успех и признание его в Германии позволило ему договориться
об издании в Берлине своего однотомного «Собрания стихов и поэм».
В июле чета Есениных-Дункан в сопровождении писателя А. Ветлугина
прибыла во Францию, где поэт тоже проявил известную предприимчивость
в издательском деле. В Париже он познакомился с бельгийским писателем
Ф. Элленсом, который вместе с М. Милославской согласился перевести и подготовить к изданию на французском языке сборник стихотворений «Исповедь
хулигана». Книга была издана в сентябре 1922 года на средства А. Дункан
[30; с. 98]. Ф. Элленс, работая над переводами поэтических произведений
С. Есенина, часто встречался с поэтом. О впечатлении от встречи с ним на одном из домашних вечеров в доме А. Дункан, когда переводчику довелось слушать в авторском исполнении «Пугачева», он писал: «Есенин то бушевал как
ураган, то бормотал утренним ветерком в молодой листве. Это было бессознательным проявлением главнейших свойств его поэтического темперамента.
Никогда не видел я, чтобы поэзия до такой степени жила в поэте. Декламация
была могучим выражением его вкуса, он пел для нас, он провозглашал, восклицал, вопил, мурлыкал с животной грацией и то с гнетущей, то с обольстительной силой» [30, с. 103–104].
Вспоминая другого современника, очевидца заграничного периода жизни
поэта, польки Л. Кинел, приехавшей летом 1922 года к А. Дункан в качестве секретаря, на которые ссылаются в книге «Сергей Есенин» (М., 1995)
Ст. и С. Куняевы, как и мемуары бельгийца Ф. Элленса ценны тем, что их отзывы о С. Есенине не подвержены какому бы то ни было идеологическому воздействию и поэтому могут считаться более или менее объективными с точки
78
зрения достоверности описываемых событий. Л. Кинел хорошо знала русский
язык и оставила превосходное описание того, как Есенин читал в Брюсселе отрывки из «Пугачева». Она была свидетельницей «трезвого» (почти двухмесячного) периода его жизни во время поездки всей компании из Франции в Италию. Однажды в Венеции на прогулке в гондоле Есенин вспоминал о своей
жизни в России. «Его голос был тихим, и глаза его были мечтательными,
и в нем было то, что заставляло меня думать, что душа его похожа на душу ребёнка, таинственно мудрую, но нежную» [45, с. 283], — писала Л. Кинел. Из
Италии последовало возвращение в Париж. В двадцатых числах сентября
С. Есенин, А. Дункан, А. Ветлугин оформили визы и отбыли на океанском пароходе «Париж» из Франции в Америку.
За время пребывания С. Есенина за границей критика по-прежнему проявляла интерес к поэту. Правда, тематика критических выступлений о нём значительно сузилась. Большинство публиковавшихся статей и репортажей этого
периода сообщали в основном о личной жизни и «скандалах» поэта. Примечательно, что во время одной из встреч с американскими репортёрами А. Дункан
по этому поводу заметила: «Ваши газеты посвящали целые страницы деталям
моей частной жизни во время турне: что я ела, что пила, с кем общалась, но никогда ни слова о моём искусстве» [30, с. 117–118].
Прибыв 2 октября в Нью-Йорк, С. Есенин тоже сосредоточился на издательских делах. Он вёл переговоры с А. Ярмолинским о возможности перевода
и издании сборника стихотворений на английском языке. Лишь безучастное отношение переводчика к творчеству поэта, по мнению М. Мендельсон [93,
с. 317], не позволило осуществить замысел С. Есенина. По признанию самого
А. Ярмолинского, он был несколько озадачен «коммерческой жилкой» поэта
и весьма удивлён «предложением издать в Нью-Йорке сборник его стихов»
[94, с. 229]. Ничего не вышло с изданием книг у С. Есенина и с В. Левиным, питавшим симпатии к поэту. Безусловно, это омрачало С. Есенина, о чём он недвусмысленно сообщал знакомым. В письме А. Мариенгофу, например, поэт
писал, что он с грустью и с испугом смотрит на «заграницу» и что в голове
у него «одна Москва и Москва» [33, с. 150]. Познакомившись с книжными новинками, представлявшими современную русскую поэзию, автор письма безрадостно продолжал констатировать: «Здесь имеются переводы для тебя и меня
в издании „Modern Russian Poetry”, но всё это убого очень. Знают больше по
имени, и то не американцы, а приехавшие в Америку евреи» [33, с. 151–152].
В США С. Есенину приходилось чаще бывать на выступлениях А. Дункан, нежели выступать самому. Однако интерес к поэту в Америке был очевид-
79
ным. Об этом свидетельствуют приглашения С. Есенина на встречи с русскоязычными писателями и в редакции ряда газет. Самым «скандальным» вечером
поэта оказалась встреча, устроенная русскоязычными еврейскими поэтами
в Бронксе на квартире Мани-Лейба, где преимущественно собрались «выходцы
из России, большей частью из Литвы и Польши, рабочие, как-то связанные интересами с литературой» [47, с. 214]. На встрече С. Есенин, как обычно, по
просьбе присутствовавших читал свои произведения. Мани-Лейб познакомил
собравшихся с переводами стихотворений поэта на идиш. По словам В. Левина,
С. Есенин читал изумительно. Закончился «скандальный» вечер чтением отрывка (разговор Чекистова с Замарашкиным) из поэмы «Страна негодяев», когда несколько раз прозвучало слово «жид», вызвавшее у присутствовавших неприятное раздражение, что явилось причиной скандала и послужило поводом
для обвинения поэта со страниц американских газет в антисемитизме. Прочитанный на вечере фрагмент поэмы, на который ссылаются в книге «Сергей Есенин» Ст. и С. Куняевы, расходится с текстом репринтного издания «Собрания
стихотворений» (М.; Л., 1926) поэта в трёх томах, о котором Ю.Л. Прокушев
говорил: «Оно уникально, ибо все произведения „Собрания” <…> печатаются
в авторской редакции без каких-либо цензурных изъятий и купюр» [66, с. 3].
Обращение же современных исследователей к различным вариантам произведений С. Есенина также обусловило необходимость издания академического
собрания сочинений поэта в семи томах (М., 1995–2001), которое стало своеобразной охранной грамотой наследия классика.
4 февраля 1923 года С. Есенин вместе с А. Дункан отбыл во Францию. За
границей поэт отчётливо увидел «Россию без родины», как бы внутренне пережив трагедию русской интеллигенции, вынужденной после Октябрьской революции эмигрировать в Европу и в Америку. Под впечатлением от увиденного
он создал цикл стихотворений «Москва кабацкая», впервые опубликованные
летом 1923 года в берлинском сборнике «Стихи скандалиста». О своём восприятии тех дней поэт рассказывал А. Кусикову, которому писал в Париж: «Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным,
а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждёт меня, так и возвращаться не
хочется. <…> Тошно мне, законному сыну российскому, в своём государстве
пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть
имущих, а ещё тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не
могу!» [33, с. 154].
По пути на родину, поэт по-прежнему по мере возможности принимал
участие в литературной жизни русского зарубежья. Так, в марте 1923 года он
80
вместе с А. Толстым, А Кусиковым, М. Андреевой выступил перед российскими студентами в Германии. По свидетельству Р. Гуля, С. Есенин на этом вечере
впервые читал «Москву кабацкую», и в его выступлении «была настоящая сила
искусства» [26, с. 204]. Сам поэт тогда о себе говорил, что он чувствует себя
в русской поэзии хозяином.
Заграничная поездка С. Есенина оказалась важным периодом в процессе
утверждения и становления его зрелого творчества. За границей поэт встречался с писателями различных ориентаций и направлений (Н. Минским, М. Горьким, А. Толстым, А. Кусиковым, Г. Алексеевым и др.), участвовал в литературных встречах-вечерах, занимался издательской деятельностью. Он стал автором
пяти новых книг, одна из которых впервые была издана на французском языке.
У поэта возник замысел очередного поэтического сборника «Москва кабацкая».
Берлинский том «Собрания стихов и поэм» С. Есенина представлял наиболее
полное издание его произведений, объединивший в жанрово-хронологической
последовательности 75 лирических стихотворений и 15 «маленьких поэм».
Творческие искания Есенина 1917–1923 годов дали пищу для самых разных литературно-критических толков и интерпретаций. Важно при этом отметить одну чрезвычайно существенную особенность профессионально-читательских откликов этого периода: чем интенсивнее, чем ярче и неожиданнее были
художественные свершения и откровения поэта, тем отчётливее обозначалась
дистанция непонимания и недоверия. И связана она с огромным масштабом поэтического дарования Есенина («большое видится на расстоянии»), и с переворотившейся в послереволюционную пору общественно-литературной ситуацией в советской России, с заметной политизацией художественного сознания, со
всё более ужесточавшимся партийным контролем над литературой.
Примечания
(Глава 2)
1. Александрова, Н.О. Есенин в Ростове // С.А. Есенин в воспоминаниях
современников. В 2 томах. Т. l / вступительная статья, составление и комментарии А. Козловского. — Москва : Художественная литература, 1986. — С. 419.
2. А.М. Рецензия // Гостиница для путешествующих в прекрасном. —
Москва, 1922. — № 1. — С. 22.
3. Ангарский, Н. Новая поэзия и старые приёмы критики // Творчество. —
Москва, 1919. — № 12. — С. 26.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]