Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэзия С.А. Есенина в оценке литературной критики 1915–1925 гг.. Монография
.pdf
61
гудку», слегка перестроенную на новый лад. В итоге критик однозначно отказал имажинистам в праве отражать общественную жизнь страны.
В статье «Плавильня слов» В. Ирецкий сосредоточил своё внимание на
характеристике последних произведений С. Есенина. Автор, с симпатией относившийся к лаконичности стиля и ожившим образам старины, с восхищением
отозвался о книгах поэта «Ключи Марии» и «Голубень» В них критик видел
непосредственное отражение духа и чаяний народа, а также «молитвенную
власть созерцания» [37, с. 9] крестьянского быта с окружающей его природой.
Но совсем иначе В. Ирецкий воспринял имажинистские произведения С. Есенина, опубликованные в сборниках «Плавильня слов», «Конница бурь», «Харчевня зорь». Критику казалось, что все участники «банды» занимались настоящим литературным бесчинством — разрушением устоявшихся канонов изящной словесности. В литературном азарте и подлинном задоре имажинистов он
увидел только «поясничанье» и «жонглёрство словами». Автор статьи не поверил в истинность и глубину переживаний поэтов по поводу свершающегося
и полагал, что в своём творчестве они просто прибегали к низкопробному плагиату и лишённому творческого начала ремесленничеству.
В рецензии на коллективный сборник «Плавильня слов», опубликованной
в одесском журнале с характерным заглавием «Лава», её автор тоже не принял
эстетических постулатов имажинистов. Готовый видеть в литературе прежде
всего примитивное отражение общественной жизни, рецензент упрекал авторов
сборника за вопиющую безыдейность и безграничное увлечение словотворчеством. С его точки зрения, имажинистские произведения представляли пёструю
словесную чехарду и сознательное «отрицание здравого смысла» [16, с. 31].
В Есенине, правда, критик по-прежнему находил певца революции, вышедшего
из мужицкой среды и проницательно отражавшего все особенности её жизни.
Поэтому в заключение автор рецензии писал, что есенинская поэзия не имеет
ничего общего с имажинизмом А. Мариенгофа и В. Шершеневича, предлагая
Наркомпросу просто ликвидировать новое литературное течение за житейской
ненадобностью.
Писатели из крестьян не оставили в периодической печати критических
откликов на «имажинистские» выступления С. Есенина. Во многом это объясняется тем, что к началу 1920-х годов они по идеологическим причинам были
насильственно оттеснены от литературно-общественной жизни страны. Тем не
менее своё отношение к имажинизму новокрестьяне выразили и передали
в собственных произведениях. Н. Клюев, пожалуй, острее всех переживал имажинистское увлечение С. Есенина. В стихотворении «В степи чумацкая зола…»
62
он выговаривал сопесеннику за разрыв творческих связей с крестьянскими поэтами, упрекая его в необузданной гордости и болезненном самолюбии. Признанный мэтр «крестьянской купницы» не принял имажинистской поэтики
и критиковал «разбойного» Есенина за стихотворное экспериментаторство:
(«обломки рифм, хромые стопы» [41, с. 100]). В поэме «Четвёртый Рим»
Н. Клюев с ещё большей неприязнью высказался об имажинизме и имажинистском окружении поэта. «Исповедь» стала для Клюева свидетельством окончательного отречения С. Есенина от «крестьянской купницы». На самом же деле
поэт ушёл в город потому, что был не чужд городской жизни и не желал именоваться «крестьянским поэтом» в литературе. При этом, однако, в своём творчестве он по-прежнему демонстрировал неискоренимую привязанность к трудовому крестьянству и подчёркивал беспредельную любовь к многострадальной родине.
Наряду с частым выступлением в имажинистских коллективных сборниках С. Есенин также выпускал собственные книги стихотворений. Так,
в 1920 году в издательстве «Трудовой артели художников слова» повторно
увидел свет поэтический сборник «Голубень». В Берлине издательство «Скифы» опубликовало книгу «Триптих» с поэмами «Пришествие», «Октоих»,
«Преображение», в книгоиздательстве автора-издателя С. Есенина «Злак» вышел сборник «Трерядница». Если первые книги поэта представляли читателю
преимущественно известные произведения, то в «Треряднице» была впервые
опубликована поэма «Кобыльи корабли», представлявшая уже мир есенинской
поэзии 1919–1920 годов. По мнению Ст.Ю. Куняева и С.С. Куняева, в «Кобыльих кораблях» изначально «зазвучала нота, на которую позже будут
настроены «Сорокоуст», «Исповедь хулигана», «Волчья гибель», «Пугачев»
[45, с. 147]. Поэтому книга рассматривалась современниками в контексте имажинистских сборников. Так, один из рецензентов отмечал, что С. Есенин в последнее время «погряз в тине оригинальничанья» [81, с. 38]. Автор сборника
осуждался за словесную грубость и «буржуазную клубничку» в поэзии. Критик
ставил «Трерядницу» в один ряд с книгой А. Мариенгофа «Руки галстуком»
и констатировал: «Изданы они обе небрежно, корректированы скверно, знаки
препинания почти отсутствуют. <…> Цена чудовищна велика. Преступно разрешать в настоящее время выпуск таких книжонок» [81, с. 39].
В эпоху большевизации общества и идеологизации литературы читатель
не поверил в глубинную национальную укоренённость поэта, которая, по мнению современного исследователя, проявляется в есенинском национальном ви-
63
дении мира и попытке поэта запечатлеть это видение даже «в композиции книги» [67, с. 138].
Поэме «Кобыльи корабли» С. Есенин, несомненно, придавал большое
значение. В конце 1919 года поэт предполагал выпустить произведение отдельным изданием. Кроме того, двустишие поэмы («Вёслами отрубленных рук // Вы
гребётесь в страну грядущего») было выведено художником Ю. Анненковым
наряду со строками произведений поэтов А. Блока, А. Белого, В. Брюсова на
стене кафе Союза поэтов «Домино».
Современники в силу своих идейно-эстетических убеждений по-разному
откликнулись на поэму. Так А. Мариенгоф, с кем С. Есенин во время работы
над поэмой жил зимой 1919–1920 годов в Москве в бахрушинском доме, назвал
«Кобыльи корабли» замечательной поэмой о «рваных животах кобыл с чёрными парусами воронов; о солнце, стынущем, как лужа, которую напрудил мерин;
о скачущей по полям стуже и о собаках, сосущих голодным ртом край зари»
[55, с. 59]. По словам А. Мариенгофа, автору поэмы удалось ярко и образно запечатлеть бытовую сторону столичной жизни начала 1920-х годов. Пролетарский поэт В. Кириллов, познакомившись с С. Есениным «в пору его увлечения
имажинизмом», не принял модного направления, которым, по его мнению, были увлечены десятки поэтов и поэтесс. Ему казалось, что «имажинизм, «Кобыльи корабли» и пр. — это тот же жест, необходимый, как «„скандал” для молодого таланта» [40, с. 272]. В статье «Рассуждение о дыре» Е. Наумов, характеризуя творчество имажинистов, в качестве примера также обратился к поэме
«Кобыльи корабли». Критику, рассматривавшему литературу явно в духе пролеткультовских теорий, поэзия В. Шершеневича, А. Мариенгофа, С. Есенина,
А. Дерпского казалась «хамоватой», простой и менее талантливой, чем поэзия
эгофутуристов, а сами поэты представляли, с его точки зрения, «прыщи на
светлом лике революции [57, с. 3], которые старались «роднуть что-нибудь помилее своему барскому сердцу» [57, с. 3].
Однако были и прямо противоположные отзывы о поэме и имажинизме
С. Есенина.
Летом 1920 года поэт вместе с А. Мариенгофом и Г. Колобовым совершили поездку на Кавказ, рассчитывая провести в различных городах «имажинистские» выступления. Несколько литературных вечеров они организовали
в Ростове-на-Дону. Поэтесса Н. Александрова, искренне восхищавшаяся поэзией С. Есенина, об одном из выступлений вспоминала: «Есенин читал ярко,
своеобразно. В его исполнении не было плохих стихов: его сильный гибкий голос отлично передавал и гнев, и радость — все оттенки человеческих чувств.
64
Огромный, переполненный людьми зал словно замер, покорённый обаянием
есенинского таланта. Бурей аплодисментов были встречены „Исповедь хулига-
на”, „Кобыльи корабли”, космическая концовка „Пантократора”. <…> аплодировали так неуёмно, что, казалось, Есенину никогда не уйти с эстрады»
[1, с. 419]. После выступления Н. Александрова признавалась поэту, что стихи
его очень хорошие и нисколько не похожи на имажинистские. Подобные
отклики противоречат утверждению Станислава и Сергея Куняевых о том,
что «публика рычала и свистела во время всех „кавказских гастролей”»
[45, с. 191–192].
Поездка С. Есенина на Кавказ оказалась весьма плодотворной. Во время
переезда из Кисловодска в Баку поэт под впечатлением от увиденного эпизода
через окно поезда обратился к созданию поэмы «Сорокоуст», в которой «ему
удалось дать образ необычайный и никому другому не удававшийся в такой
степени по силе и широте обобщения: образ старой, уходящей деревянной
Руси — красногривого жеребёнка, бегущего за поездом» [69, с. 446–447].
В письме к знакомой Е. Лившиц С. Есенин по этому поводу писал: «Ехали мы
от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что
же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребёнок. Так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал его обогнать. Бежал он
очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали.
Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много.
Конь стальной победил коня живого. И этот маленький жеребёнок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни и ликом Махно. Она
и он в революции нашей страшно походят на этого жеребёнка, тягательством
живой силы с железной» [33, с. 115–116]. А. Мариенгоф, наблюдавший одновременно как за скачущим жеребёнком, так и за сопереживаниями поэта, таким
образом передал настроение Есенина от увиденного: «По степи, вперегонки
с нашим поездом, лупил обалдевший от страха перед паровозом рыжий жеребёнок. Зрелище было трогательное. Надрываясь от крика, размахивая штанами
и крутя кудластой своей золотой головой, Есенин подбадривал и подгонял
скакуна. Железный и живой конь бежали вровень версты две. Потом четвероногий стал отставать, и мы потеряли его из виду. Есенин ходил сам не свой»
[55, с. 59]. О преобладавшем настроении того времени сам поэт сообщал: «Мне
очень грустно сейчас, что история переживает тяжёлую эпоху умерщвления
личности как живого, ведь идёт совершенно не тот социализм, о котором я думаю, определённый и нарочитый» [33, с. 116]. По свидетельству И. Розанова,
«ни одно из произведений Есенина не вызывало такого шума, как „Сорокоуст”»
65
[69, с. 446]. Многие современники поэта «стали мысленно соглашаться с гор-
дым заявлением его, что сейчас в России он „самый лучший поэт”» [69, с. 449].
Остановимся на существующих критических отзывах о поэме, чтобы составить более полное и объективное представление о восприятии современниками «имажинистской» поэзии С. Есенина, представленной одним из лучших
произведений поэта рассматриваемого периода.
Впервые С. Есенин выступил с чтением поэмы в кафе Союза поэтов «Домино» после возвращения из поездки по Кавказу. И. Грузинов в то время был
близок Есенину и часто сопровождал его во время публичных выступлений.
Вспоминая о первом исполнении поэмы, он писал: «Есенин только что вернул-
ся в Москву… Сидим с ним за столиком во втором зале кафе. <…> Через дветри минуты Есенин на эстраде… На этом вечере была своя поэтическая ауди-
тория. Слушатели сидели скромно. <…> Есенин нервно ходил по подмосткам
эстрады. Жаловался, горячился, распекал, ругался: он первый, он самый лучший поэт России, кто-то ему мешает, кто-то его „не признаёт”. Затем громко
читал „Сорокоуст”. Так громко, что проходящие по Тверской могли слышать
его поэму. По-видимому, он ожидал протеста со стороны слушателей, недовольных возгласов, воплей негодования. Ничего подобного не случилось: присутствующие спокойно выслушали его бурную речь и не менее бурную поэму… Он чувствовал себя неловко: ожидал борьбы, и вдруг… никто не протестует…» [25, с. 365–366].
Совершенно иначе откликнулись на поэму в Политехническом музее, где
23 ноября 1920 года состоялся вечер «О современной поэзии», на котором
С. Есенин опять читал «Сорокоуст». Молодая, полярных эстетических ориентаций публика, собравшаяся на вечере, более непосредственно и эмоционально
выразила своё отношение к выступлению поэта. Подробное свидетельство об
авторском исполнении и слушательском восприятии поэмы содержат воспоминания И. Розанова: «Аудитория Политехнического музея в Москве. Вечер по-
этов. Духота и теснота. <…> Председательствует сдержанный, иногда только
криво улыбающийся Валерий Брюсов. Очередь за имажинистами. Вступает
Есенин. Начинает свой „Сорокоуст”. Уже четвёртый или пятый стих вызывает
кое-где свист и отдельные возгласы негодования. В стихах этих речь идёт
о блохах у мерина. Но когда поэт произносит девятый стих и десятый, где
встречается слово, не принятое в литературной речи, начинается свист, шиканье, крики: „Довольно!” и т. д. Есенин пытается продолжать, но его не слышно.
Шум растёт. Есенин ретируется. Часть публики хлопает, требуя, чтобы поэт
продолжал. Между публикой явный раскол. С неимоверным трудом <…> пред-
66
седателю удаётся наконец водворить относительный порядок. Брюсов встаёт
и говорит: „Вы услышали только начало и не даёте поэту говорить. Надеюсь,
что присутствующие поверят мне, что в деле поэзии я кое-что понимаю. И вот
я утверждаю, что данное стихотворение Есенина самое лучшее из всего, что
появилось в русской поэзии за последние два или три года”. Есенин начинает,
по обыкновению размахивая руками, декламировать сначала. Но как только
опять доходит до „мужицких слов”, не принятых в салонах, поднимается рёв
ещё больше, чем раньше, топот ног: „Это безобразие!”, „Сами вы хулиганы —
что вы понимаете!” и т. д. <…> Есенина берут несколько человек и ставят его
на стол. И вот в третий раз читает свои стихи, читает долго, <…> но даже в пе-
редних рядах ничего не слышно: такой стоит невообразимый шум. А через неделю-две не было, кажется в Москве молодого человека или просто любителя
поэзии, следящего за новинками, который бы не декламировал „красногривого
жеребёнка”. А потом и в печати стали цитировать эти строки, прицепив к Есенину ярлык: „поэт уходящей деревни”» [69, с. 447–448]. Поэма «Сорокоуст»
стала тогда своеобразной «визитной карточкой» есенинской поэзии, вызывавшей, по крайней мере, всеобщий интерес среди тех, кто не был равнодушен
к новейшему поэтическому слову.
Поэты-имажинисты во время выступления С. Есенина также находились
на сцене и помогали В. Брюсову наводить порядок в аудитории. В. Шершеневич, успокаивающий публику своим «звучным и зычным» голосом, впоследствии вспоминал: «„Вечер имажинистов” (речь идёт о вечере в Политехническом музее, состоявшемся 23 ноября 1920 года, на котором выступали поэты
разных литературных направлений). На эстраде председатель тот же Брюсов.
Засучив кулаки и приготовив немало острот и стихов, мы завоёвываем славу
себе и имажинизму. Ржаная голова Сережи Есенина, вылизанный пробор Толи
Мариенгофа, крепко слепленная голова Коли Эрдмана, несколько напоминающего Маяковского в миниатюре, галифе и кавалерийские шпоры Кусикова. После теоретической декларации выступает Есенин. Читает поэму. В первой же
строфе слово „задница” вызывает в публике совершенно недвусмысленное
намерение не дать Есенину читать дальше. Свист напоминает тропическую бурю. Аудитория подбегает к кафедре, мелькают кулаки. Серёжа стоит на столе,
невозмутимо улыбаясь. <…> спокойно поднимается Брюсов и протягивает руку
в знак того, что он просит тишины и слова. <…> Брюсов заговорил. Тихо
и убедительно: „Я надеюсь, что вы мне верите. Я эти стихи знаю. Это лучшие
стихи изо всех, что были написаны за последнее время!” Аудитория осеклась.
Сергей прочёл поэму. Овации» [92, с. 216–217].
67
А. Евгеньев в статье «Перлы и адаманты имажинизма», опубликованной
в журнале «Вестник литературы», давая пространную характеристику творчества В. Шершеневича, А. Мариенгофа, А. Кусикова и С. Есенина, тоже обратил
внимание на поэму «Сорокоуст». Ориентированный на иные художественноэстетические ценности, критик не принял в целом имажинистской поэзии,
усматривая в ней прежде всего «механическое сочетание слов, лишённое содержания и здравого смысла» [31, с. 6]. Ему были чужды и непонятны те имажинистские произведения, в которых поэты использовали надуманные, неожиданные и порой нелитературные слова и выражения. По мнению критика,
аритмичность, аграмматичность и бессодержательность поэзии составляли
сущность имажинистской поэтики. Ратовавший за литературу, отражавшую
в первую очередь нравственные общечеловеческие идеалы, А. Евгеньев на этом
фоне особое внимание уделил творчеству С. Есенина и А. Кусикова. Он считал,
что поэты, проживая в городе, по-прежнему мысленно не расстались с малой
родиной и «всеми фибрами души своей» были тесно связаны в своём творчестве с родным краем, родной природой. Автору статьи С. Есенин был более
близок не теми произведениями, в которых критик с болью в душе встречал
«перлы и адаманты» имажинизма в духе Мариенгофа и Шершеневича, а своей
деревенской поэмой «Сорокоуст», в которой отчётливо и зримо противопоставлено «живое, деревенское машинной культуре» [31, с. 7]. А. Евгеньев полагал,
что С. Есенин очень любит свою родину. Критику казалось, что даже революционные песни поэта были пропитаны любовью и излучали солнечное тепло.
Для автора статьи творчество С. Есенина было неразрывно связано с родимой
землёй, неувядающими «дедовскими» легендами и с исконными деревенскими
мифами.
Н. Полетаев, познакомившись с С. Есениным в 1918 году на одном из литературных собеседований в Пролеткульте, также доброжелательно отозвался
о «Сорокоусте». Поэты, представлявшие разные литературные направления,
часто выступали на одних и тех же поэтических вечерах и пристально следили
за творческими поисками друг друга. В воспоминаниях о С. Есенине Н. Полетаев более подробно остановился на имажинистском периоде творчества поэта,
когда он, по словам критика, создал лучшие свои произведения («Сорокоуст»,
«Исповедь хулигана», «Я последний поэт деревни…») и достиг зенита славы.
Пролетарский поэт тогда часто общался с имажинистами, удивляясь их житейской изворотливости и творческой работоспособности. По мнению мемуариста,
С. Есенин «работал в то время крепко» [65, с. 298], представляя человека, играющего роль вожака своеобразной «золотой молодёжи» Москвы и одновре-
68
менно пишущего блестящие и глубокие стихи. Все «выверты» и «скандалы»
поэта Н. Полетаеву представлялись не иначе как своеобразной «рекламой»,
направленной на привлечение многочисленных читателей.
С. Есенин дружил со скульптором С. Конёнковым, часто бывал у него
в мастерской и не раз выступал с чтением своих произведений перед посетителями художественных выставок. Друзей объединяла любовь к России и родной
земле. Оба были подлинными знатоками и прекрасными исполнителями произведений народно-поэтического творчества. Об одном из выступлений поэта
летним вечером во флигеле на Пресне С. Конёнков писал: «Читал так, что душа
замирала. Строки его стихов о красногривом жеребёнке сердце каждого читающего переполняют жалостливым чувством, а вы попробуйте представить, какую глубокую сердечную рану наносил он своим голосом, когда одновременно
сурово и нежно, неторопливо выговаривал трогательные слова:
Милый, милый смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница» [43, с. 292].
Л. Никулин, впервые встретившись с С. Есениным в одном из московских
литературных кафе в 1918 году, сразу обратил внимание на его молодой, чистый, свежий голос и изящный внешний вид, позволивший даже сравнить поэта
с гениальным русским певцом Ф.И. Шаляпиным. Писатель, почитавший в Есенине подлинно народные истоки и любовь к народно-песенному слову, высоко
оценил «чудесные стихи о жеребёнке, догоняющем поезд» [58, с. 308]. В этих
оплакивающих красногривого жеребёнка стихах Л. Никулин обнаруживал трепетную нежность, искреннюю доброту и преданную любовь поэта к братьям
нашим меньшим.
Шумный успех имажинистов на популярных поэтических вечерах во
многом связан был с выступлениями С. Есенина. Не стал исключением в этом
плане и вечер, состоявшийся 4 ноября 1920 года в Большом зале консерватории, под ироническим названием «Суд над имажинистами». Вечер представлял
собой инсценированное шоу одной из популярных столичных литературных
групп. На афише было указано: «Литературный обвинитель — Валерий Брюсов. Подсудимые — имажинисты: И. Грузинов, С. Есенин, А. Кусиков, А. Мариенгоф, В. Шершеневич. Гражданский истец — И.А. Оксенов. Свидетели со
стороны обвинения: Адалис, С. Буданцев, Т. Левит. Свидетели со стороны защиты: Н. Эрдман, Ф. Жиц. 12 судей из публики. Начало 7 ½ час. вечера. Билеты
продаются…» [90, с. 355]. Между прочим, со слов М. Ройзмана, билеты были
распроданы задолго до вечера. Литературный суд открыл В. Брюсов. Зал был
69
молодой и оживлённый. Всеми признанный и почитаемый критик произнёс обвинительную речь, сводившуюся к тому, что «имажинисты пробились на пере-
довые позиции советской поэзии <…> с негодными средствами» [70, с. 387]. По
этому поводу начались прения представителей разных литературных групп:
неоклассиков, акмеистов, символистов, футуристов, иронизировавших над произведениями имажинистов. Больше всего подверглись критике В. Шершеневич
и А. Кусиков. Имажинисты выступили с ответным словом, знакомили публику
со своими новыми произведениями. С. Есенин читал стихотворение «Хулиган»
и поэму «Сорокоуст». Г. Бениславская, присутствовавшая на вечере, вспоминала: «Что случилось после его чтения, трудно передать. Все вокруг повскакивали
с мест и бросились к эстраде, к нему. Ему не только кричали, его молили:
„
Прочитайте ещё что-нибудь”. И через несколько минут, подойдя, уже в меховой шапке с собольей оторочкой, по-ребячески прочитал ещё раз „Плюйся,
ветер”» [8, с. 19]. Имажинисты в очередной раз имели успех у публики и, по
общему мнению современников, с блеском выиграли этот «литературный
процесс».
Об ответном вечере «Суд имажинистов над литературой», который состоялся чуть позже в Большом зале Политехнического музея, оставил воспоминания М. Ройзман. По его словам, «перепалка на суде шла бесконечная. Аудитория была довольна: как же, в один вечер слушают Брюсова, Есенина, Маяковского, имажинистов, которые в заключение литературного судебного
процесса стали читать стихи. Сергей начал свой «Сорокоуст», но на четвёртой
озорной строке, как всегда, начался шум, выкрики: „Стыдно! Позор” и т. д. По
знаку Шершеневича мы подняли Есенина и поставили его на кафедру. В нас
кто-то бросил недоеденным пирожком. Однако Сергей читал „Сорокоуст”,
по обыкновению поднимая вверх ладонью к себе правую разжатую руку и как
бы крепко схватив в строфе основное слово, намертво сжимал её и опускал»
[70, с. 391].
В начале 1921 года поэма «Сорокоуст», впервые полностью была опубликована в сборниках «Имажинисты», «Исповедь хулигана», «Золотой кипяток».
В книгах также впервые увидели свет поэма «Исповедь хулигана» и стихотворение «Дождик мокрыми метлами чистит», которое впоследствии в «Собрании
стихов и поэм» в 1922 году получило название «Хулиган». В сборниках наиболее зримо проявилась имажинистика и «рисовка» автора произведений, что ни
могло не привлечь к себе внимание современников.
В «Письме в редакцию» газеты «Известия ВЦИК» А. Луначарский подверг резкой критике не только перечисленные сборники, но и всю поэтическую
70
и издательскую деятельность имажинистов. Нарком просвещения был убеждён
в том, что книги, выпущенные «Ассоциацией вольнодумцев» при несомненной
их талантливости, являют собой надругательство не только над своим дарованием, но и над новым обществом, над современной Россией. Указывая на нелегальность издания и незаконность приобретения бумаги, автор письма «погосударственному рекомендовал Главполитпросвету «расследовать и привлечь
к ответственности людей» [51, с. 238], которые способствовали выходу этих
«позорных книг», а сам, в связи с «преступным равнодушием» союза поэтов
к публикации подобных книг, заявил о сложении полномочий председателя
Всероссийского союза поэтов. Непосредственное отношение к творчеству
С. Есенина Луначарский-критик высказал в статье «Новая поэзия». Аттестуя
книгу П. Орешина «Дулейка», он между прочим отметил, что обилие в лексике
С. Есенина «ржаных и узорных мужицких слов» [50, с. 3], придаёт «нарядный»
характер его поэзии. Однако революционное содержание в произведениях поэта, по мнению критика, оттеснилось имажинистскими вывертами и стихотворными вольностями на второй план. В другой статье, написанной в 1922 году
для берлинского сборника «Das heutige Russland», А. Луначарский добавил:
«Несмотря на погоню за эффектами, у Есенина сквозь пёструю оболочку его
„
манерности” просвечивает подлинный поэт. <…> от него можно будет ждать
больших свершений» [88, с. 226]. Подобные отзывы критика наглядно свидетельствуют о том, что А. Луначарский, даже при определённых «неустраивающих» его оговорках, в целом положительно относился к делаемому в светской
литературе С. Есениным.
В несколько иной форме изложил сходную точку зрения В. ЛьвовРогачевский. В своей книге «Новейшая русская литература» (М., 1922) он также затронул имажинистские произведения поэта. О «есенинском хулиганстве»
Львов-Рогачевский говорил больше как о «позе» и «жесте», чем об определяющей примете творческого характера. Избавить же Есенина от демонстрационной бравады, по мнению критика, «может только чуткость и товарищеская любовь» [53, с. 263].
Критические отзывы современников С. Есенина, адресованные его имажинистике, несомненно побуждали поэта к размышлениям о сущностной составляющей его творчества. Он внимательно следил за развитием молодой советской поэзии и постоянно прислушивался к литературной критике, которой,
впрочем, не во всём доверял. Это отчасти объясняется тем, что с началом издания за границей эмигрировавшей русской интеллигенцией ряда периодических
изданий, поэт стал проявлять к ним неподдельный интерес. Г. Бениславская
вспоминает о том, что Есенин «больше всего интересовался статьями и замет-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]