Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэзия С.А. Есенина в оценке литературной критики 1915–1925 гг.. Монография
.pdf
101
ным этим раздвоением. Самоистязание — и громкий крик „Я с собой не покончу”… но в нём-то и слышится признание о тяге к расправе над собой. Ничего
искренней и глубже этих стихов я у него не знаю» [3, с. 323–324]. О «Любви
хулигана» мемуарист добавила: «В жизни-то хулигана нет, но есть лишь поза
хулигана в стихах. Нет и его любви: есть жажда полюбить» [3, с. 324].
Для издания «Москвы кабацкой» С. Есенин 14 апреля 1924 года организовал в Ленинграде в зале бывшей Городской думы платный вечер, на котором
читал стихотворения из будущей книги. О том, как они были приняты слушателями, поэт сообщал в письме к Г. Бениславской: «Вечер прошёл изумительно.
Меня чуть не разорвали» [15, с. 167]. Вл. Пяст, очевидец этого вечера, писал:
«Широко раскрытыми неподвижными глазами глядели слушатели на певца
и ловили каждый его звук. Они не отпускали его с эстрады, пока поэт не изнемог» [42, с. 96]. Другой участник вечера, В. Чернявский друг по петроградскому периоду жизни поэта, заметил, что святящееся «лирическое волнение»,
характеризующее дореволюционную поэзию Есенина и творчество революционного периода, объявляющее вызов миру, в «Москве кабацкой» замутились
и слились с горькой затравленностью. «Теперь стихи его ударяли по сердцам
лихостью отчаяния, бились безысходной нежностью и безудержной решимостью защищать своё право на печаль, песню и гибель» [53, с. 224]. Сообщал
мемуарист и о другом, «более интимном», вечере поэта, который состоялся в те
же дни. На вечере преобладала театральная молодёжь нового призыва, которая
С. Есенина встретила овацией, а вечер превратился в настоящую бурю восторга
по его адресу.
Выступал поэт со своими стихами в разных аудиториях, в том числе
и в Ермаковке — ночлежном доме Москвы (август 1924 года). Об этом рассказали в своих мемуарах Ю. Либединский, Н. Никитин, В. Эрлих. Любопытно
отметить, что при чтении «Москвы кабацкой», по словам Н. Никитина, «слушатели посматривали на Есенина одни с недоверием, другие неодобрительно».
[35, с. 133]. Возведённый в поэзию «бытовой материал» «бандитов» и «проституток», считал В. Эрлих, не потряс аудиторию. Но её взволновали до слёз стихотворения о трепетных чувствах, о судьбе, об «отговорившей» золотой роще,
о матери, которая выходит на дорогу и поджидает любимого сына. Весьма
примечателен и отзыв И. Бабеля о «Стихах 1920–1924 гг.», содержащийся
в письме к М. Горькому: «Стихи Есенина (прелестные, лучшие из всех, какие
сейчас пишутся в России) высылаются вам» [30, с. 39].
Одним из первых откликов профессиональной критики о «кабацких» стихах следует назвать «Литературные силуэты. Сергей Есенин» А. Воронского
в журнале «Красная новь». Отметим, что самой книги в этот момент ещё не бы-
102
ло. Критик, рассматривающий литературу как «художественный документ» состояния общества, считал причиной появления «Москвы кабацкой» «дух времени», который выражался «потерей веры в нашу революцию, в её смысл, в её
победу, <…> в её дальнейший размах» [4, с. 285]. Данная мысль критика приобретает большую значимость, если мы обратимся к одному из писем поэта,
в котором он сообщал о буднях жизни: «Тошно мне, законному сыну россий-
скому, в своём государстве пасынком быть. <…> Перестаю понимать, к какой
революции я принадлежал. Видно только одно: что ни к февральской, ни к октябрьской. По-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь»
[15, с. 154]. В истории отечественной поэзии, утверждал редактор журнала
«Красная новь», впервые появились стихи, в которых с художественной правдивостью, реализмом и искренностью «кабацство» возводится в «перл создания», в апофеоз. Убеждённый большевик, Воронский, видел опасность в этих
стихотворениях, в их разлагающем влиянии на все слои общества молодого со-
ветского государства и призывал «поднять знамя борьбы за бодрость, <…> за
твёрдую поступь, <…> воспитание революционного пафоса» [4, с. 285], чтобы
покончить с литературным и нелитературным хулиганством. Можно предположить, что только из идеологических соображений нельзя найти ни одного
«кабацкого» стиха в журнале «Красная новь», где часто печатался поэт. Подметив, кроме хулиганства и бесшабашности, тоску по родительскому дому, по
детству, по родным тополям, критик, по неизвестным причинам, даже и словом
не обмолвился о любовных стихотворениях поэта, которые свидетельствовали
о наметившемся духовном и творческом переломе С. Есенина. Его он свяжет
с более поздними произведениями, такими, как «На родине», «Русь советская»,
«Персидские мотивы».
Один из ведущих деятелей РАПП Г. Левевич обратился к «Москве кабацкой» в двух статьях: «О Сергее Есенине» и «По журнальным окопам». В первой
из них, помещённой на страницах журнала «Октябрь», критик считал причиной
создания «зловещих пьяных стихов» [27, с. 182] отказ Есенина от поэтизации
кондовой старой деревни, неспособность отразить значение революционного
обновления, жизнь советской деревни. Критик недооценил поэта. Используя
в оценках художественной литературы социологический анализ, Г. Лелевич
и о стихотворениях «На родине», «Русь советская», «Песнь о великом походе»,
следующих за «Москвой кабацкой», укоризненно констатировал: «Он (Есенин. — С.Б.) ещё не смотрит на современность по-пролетарски» [27, с. 182].
Примечательно, что летом 1924 года, перед выходом книги, С. Есенин призна-
вался В. Эрлиху: «А ведь я всё-таки от „Москвы кабацкой” ушёл <…> здорово
103
трудно было!» [55, с. 323]. В другой статье, увидевшей свет в журнале «Молодая гвардия», Г. Лелевич добавил, что крестьянский поэт С. Есенин «деклассировался, оторвался от почвы, превратился в поэта хулиганящей городской богемы» [28, с. 268]. Это привело поэта, заключал автор статьи, к «Москве кабацкой», которую он не без брезгливости назвал «жуткой» книгой, а стихи во всех
смыслах безнадёжными.
В «Литературном обзоре» журнала «Печать и революция» единомышленник А. Воронского по литературной работе А. Лежнев дал «Москве кабацкой»
и «Стихам 1920–1924 гг.» совершенно противоположенную характеристику. Он
был одним из немногих, кто заметил в «Москве кабацкой» перелом в жизни
и творчестве поэта, кто среди первых всерьёз заговорил о любовной лирике
С. Есенина этого периода. Автор обзора писал: «За „страшным” названием
„
Москва кабацкая” скрываются мягкие лирические стихотворения, грустные
и жалобные. <…> В них совершенно отсутствует поэтизация разгула»
[25, с. 129]. Вместе с тем, говоря о «кабацких» стихах, критик причислял их
к самым слабым в книге, был убеждён, что они перенасыщены возгласами отвращения и самоосуждения, что в них порваны все связи со здоровым обществом. К цикле же стихотворений, следующих за «Москвой кабацкой», по мысли А. Лежнева, поэт начинал смотреть на окружающий мир иначе: «Кабацкий
туман рассеивается, всё громче начинают звучать голоса радости и любви
к жизни, <…> поэт, <…> как будто впервые замечает то, чего прежде не видел:
новую Россию» [25, с. 130]. В этом видел критик разрешение кризиса, начало
«выздоровления», а стихи цикла называл вещами «совершенно необычайной —
даже для Есенина — нежности и задушевности» [25, с. 130]. «Любовь хулигана», утверждал критик, — первые любовные стихотворения поэта, которые до
предела насыщены грустью, элегическим настроением. В них А. Лежнев выделил и основные мотивы: сожаления о погубленной молодости и о погубленной
жизни, а также мотив щемящей грусти. Душевному кризису поэта критик противопоставил творческий, который, по его мнению, характеризовался отходом
от имажинизма и тяготением к классическому стиху.
В рецензии на «Стихи 1920–1924 гг.» И. Машбиц-Веров высказал сходную мысль в оценке «Москвы кабацкой», называя «нежную» лирику основной
стихией творчества поэта. Рецензент считал С. Есенина одним «из наиболее искренних поэтов» [32, с. 142], у которого стихи поистине представляют художественную автобиографию. Это позволило автору рецензии сборник стихов рассматривать как фазы его жизненного развития, его мироощущения. В стихотворениях Есенина И. Машбиц-Веров обнаруживал усталость, безрадостность
104
и вместе с тем нежный и тонкий лирический характер. Поэтому он полагал, что
«кабацство» Есенина вряд ли может быть опасно эмоциональным заражением
публики. Рассматривая композицию «Москвы кабацкой», рецензент отмечал,
что есенинские стихотворения становятся более «спаянными и стремительными», что они богаче мелодией и более гармоничны, а рифмы поэта выделяются
пронзительной музыкальностью. В качестве художественных недостатков цикла критик выделил несколько однообразную ритмическую организацию и некоторую монотонность композиционных приёмов. «Любовь хулигана» МашбицВеров счёл возможным назвать циклом стихов о любви, которые «представляют большую художественную ценность» [32, с. 142] и в которых поэт расстаётся с кабаками и с вызывающим хулиганством.
Среди других откликов обращают на себя внимание два сугубо отрицательные и безапелляционные суждения. «Вялый стих, словесное безвкусие и беспомощность тематическая вызывают опасения самые серьёзные»
[7, с. 255], бездоказательно констатировал рецензент журнала «Русский вестник» И. Груздев.
В статье «Сергей Есенин», напечатанной в журнале «Печать и революция», В Красильников поставил своей задачей дополнить или подтвердить
(естественно не опровергнуть) анализом текстов поэта «меткую» классификацию поэтов и писателей, данную Л.Д. Троцким. Обращаясь к рассмотрению
«Москвы кабацкой», критик увидел в ней лишь попытку поэта «<…> перекочевать с деревенской шеи на „изогнутые московские” плечи» [22, с. 114], московский кабак и ночлежку — атрибуты есенинских стихов — воспринял как
плохую конструкцию деревенской избы. И, чтобы «не обидеть» Л. Троцкого,
который отрицал возможность развития пролетарской литературы и возможности союза рабочего класса с крестьянством, для убедительности добавил, что
Есенин в городе ничего не увидел кроме четырёх стен кабака.
Были и абсолютно положительные отклики на «Москву кабацкую».
Например, одни из самых прозорливых и независимых критиков 1920-х годов
И. Оксенов совсем иначе подходил к её оценке. Упрекая поэта в отходе от
«родной крестьянской почвы», критик подчёркивал, что «стихи Есенина неотделимы от его биографии» [37, с. 332], а поэтому и должны рассматриваться
в соответствии с «крепко сложенным организмом его дела» [37, с. 333].
О восторженном восприятии молодёжью «кабацких» стихотворений поэта также говорится в статье газеты «Бакинский рабочий», рассказывающей
о вечере Есенина в студенческом клубе в Баку. Автор статьи отмечал, что публика «как литературная всех толков и направлений, так и нейтральная тесно
105
набились в клуб „Сабира”» [9, с. 5] и тепло встретила поэта. Будучи очевидцем
есенинского выступления, критик отмечал, что «немыслимо остаться равнодушным к звонкой простоте его стихов, чарующих неподдельной искренностью, доходящей до смелой откровенности, волнующих безудержной русской
удалью» [9, с. 5]. По мнению автора статьи, С. Есенин читал хорошо. Наибольший успех имели, конечно, «Москва кабацкая» и «Русь советская». «Песнь
о великом походе» успеха не имела.
Столь противоположное восприятие «Москвы кабацкой» свидетельствует
прежде всего о неоднозначности развития советской литературно-критической
мысли. Официозные теоретики и присяжные критики ведущих литературных
направлений чаще всего подходили к оценкам произведений с «политических»
позиций представляемых ими групп. Например, на страницах «рапповских»
журналов открыто ставился вопрос: «Нужно ли в пролетарских журналах печатать „попутчиков”?» [48]. Так называлась одна из статей члена редколлегии
журнала «Октябрь» А. Соколова, который выступал против тех, кто способствовал публикации произведений С. Есенина в «пролетарских» журналах. Поводом для написания статьи послужила публикация поэмы «Песнь о великом
походе» в журнале «Октябрь».
Такое положение дел, несомненно, мешало развитию свободного творчества писателей. Об этом, в частности, свидетельствует обращение большой
группы литераторов — А. Толстого, О. Форш, Н. Тихонова, А Чапыгина,
Вс. Иванова, В. Шишкова, В. Катаева, В. Инбер, М. Шагинян, С. Слонимского,
С. Есенина и др. — в самый влиятельный тогда руководящий орган — ЦК
ВКП (б). В документе, датированном 9 мая 1024 года, его авторы сообщали:
«Мы полагаем, что талант писателя и его соответствие эпохе — две основные
ценности писателя. <…> Мы приветствуем новых писателей, рабочих и крестьян, входящих сейчас в литературу. Мы ни в коей мере не противопоставляем
себя им и не считаем их враждебными или чуждыми нам. <…> Наши ошибки
тяжелее всего нам самим. Но мы протестуем против огульных нападок на нас.
Тон таких журналов, как „На посту”, и их критика, выдаваемые притом ими за
мнение РКП в целом, подходят к нашей литературной работе заведомо предвзя-
то и неверно. <…> Писатели Советской России, мы убеждены, что наш писательский труд нужен и полезен для неё» [24, с. 417–418].
Изучение прижизненного литературно-критического материала, касающегося «Москвы кабацкой», свидетельствует о весьма неоднозначном и противоречивом восприятии книги и всего творчества С. Есенина современными ему
критиками. Подробное и основательное изучение живых, непосредственных
106
откликов, эпистолярных и мемуарных высказываний, на наш взгляд, позволяет
глубже осознать и точнее определить причины непонимания и зачастую огульного осуждения поэта. Рассмотрение фактического материала наглядно выявляет несостоятельность заявлений некоторых хорошо известных исследователей,
без сомнения провозглашающих, что в 1914–1925 годы «критики различных эстетических убеждений и групповых пристрастий — все, словно сговорившись,
буквально предавали „Москву кабацкую” анафеме» [41, с. 16].
Вслед за «Москвой кабацкой» увидели свет «Стихи 1920–1924 гг.». Книгу
составили ранее изданные сборники: «Исповедь хулигана», «Москва кабацкая»,
а также новые стихотворения, выделенные в разделы «После скандалов»
и «Русь Советская». С публикацией этой книги, критика, касаясь анализа поэтической формы произведений С. Есенина, как правило, указывала на приближение его поэзии к пушкинской ясности стиха. В 1924 году кропотливая работа
над совершенствованием поэтической формы произведений и природное дарование поэта заставляет Есенина отказаться от экспериментаторства, он как
бы перерастает поэтические искания существовавших литературных групп.
С. Есенин признаётся одним из ярких и самобытных лириков в современной
русской поэзии. Появившиеся статьи и рецензии на «Стихи 1920–1924 гг.»
в основном положительно оценивали сборник.
В рецензии, помещённой в журнале «Красная новь», Ф. Жиц писал:
«Озорство и нежность, тревога и усталость разлиты по всем стихотворениям
этой книжечки Есенина» [17, с. 283]. Критик указывал на внутреннюю авторскую неуравновешенность, явно проступающую в стихах, на тематическую
ограниченность, своеобразную зашоренность, которые привели поэта к серьёзным идейным ошибкам. Существенным недостатком творчества С. Есенина рецензент назвал духовное одиночество и замкнутость индивидуального поэтического мира, который не был связан с большой вселенской идеей, с героическим
характером революционно настроенных масс.
Близкий знакомый поэта, критик И. Ионов, в рецензии на журнал «Красная новь», характеризуя поэзию С. Есенина, пришёл к выводу, что «после долгих и бурных исканий автор пришёл к Пушкину» [20, с. 8].
А. Шипов в рецензии на «Стихи 1920–1924 гг.» причину успеха Есенина
видел в искренности и эмоциональности, в отходе от имажинизма и «кабацкой
темы». В книге, писал критик, «попадаются такие стихи, которые способ-
ны <…> тронуть до слёз» [54, с. 112]. Поэт никуда не звал и ничего не проповедовал, он только рассказывал о себе. А. Шипов указывал, что из 28 помещённых в книге стихотворений в одном («Песнь о хлебе») не встречается личное
107
местоимение «я». Другой особенностью поэта рецензент назвал прочную связь
его творчества с традициями классической русской литературы. В последних
же стихотворениях Есенина критик отмечал пронизанное душевной теплотой
чувство «благородной любви и нежности».
Пожалуй, можно согласиться с А. Цинговатовым, который дал следующую характеристику эволюции творчества поэта: «1924 год — переломный год
в истории есенинского творчества. Перелом этот заключается в том, что <…>
Есенин „остепенился”, заявил о своём „возвращении на родину”, принял, „признал” Русь Советскую, послеоктябрьскую, повернул в темах к революционносоветской действительности, а в стихе и манере — к прекрасной ясности пушкинского реализма» [51, с. 61].
По мнению И. Розанова, книга стихов, выпущенная в 1924 году в издательстве «Круг», принесла С. Есенину настоящую, прочную, непроходящую
славу. Особое значение в сборнике имел отдел, озаглавленный «После скандалов». Можно сказать, что с выходом книги Есенин перерос себя и как «крестьянского поэта» и как «поэта-хулигана». Он стал признаваться одним из
крупнейших поэтов современности с неисчерпаемым запасом пронзительной
лирической энергии. Поэт, по утверждению современника, достиг такой вершины поэзии, что «оттуда уже недалеко и до обеспечения себе места в тесном
и немногочисленном кругу классиков русской литературы» [45, с. 449]. И действительно, стихотворения из этой книги, пройдя сквозь испытания временем,
почти все вошли в золотой фонд отечественной поэзии.
Шестого июня 1924 года в стране широко праздновалось 125-летие со дня
рождения А.С. Пушкина. По этому случаю в Большом театре состоялось юбилейное торжество, на котором почётным председателем заседания был избран
А. Луначарский, а почётными членами президиума — пушкинист В. Иванов
и председатель общества любителей российской словесности П. Сакулин. Кроме торжества в Большом театре, состоялось возложение писателями венка
к подножию памятника А.С. Пушкину. Об этом событии «Известия» писали:
«6 июня всероссийский союз писателей и поэтов, почти в полном составе собравшись во дворце дома Герцена, направился к памятнику Пушкина, на котором были возложены венки: от имени всероссийского союза писателей —
поэтом С. Есениным и от союза драматических писателей — Разумовским»
[21, с. 8]. Потом выступил П. Сакулин, отметив, что мятежный дух А.С. Пушкина близок нашей революционной эпохе, и что великий поэт является надеждой нашего будущего. Затем были прочитаны стихотворения, посвящённые
Пушкину, С. Есениным, С. Городецким, П. Орешиным, М. Зенкевичем, В. Ка-
108
зиным. Надо полагать, что Станислав Юрьевич и Сергей Станиславович Куняевы в книге «Сергей Есенин» допустили неточность в названии месяца, когда
о есенинском чтении у памятника они писали, что «этот тихий майский вечер
стал новым триумфом Есенина, когда каждый из присутствовавших на Тверском бульваре были шокированы прямым отождествлением „повесы Пушкина”
с „хулиганом Есениным”» [24, с. 430].
Осенью 1924 года поэт выехал на Кавказ, где почти безвыездно пробыл
до весны 1925 года. В этот период С. Есенин работал вдохновенно. В 1924–
1925 годы он создал «около 100 стихотворений. Это вдвое больше того, что им
опубликовано с 1918 по 1924 год» [34, с. 248]. Сам поэт тогда часто признавался: «Работается и пишется мне дьявольски хорошо» [15, с. 190], а несколько
позже тому же адресату вновь сообщал, что так много и легко пишется в его
жизни очень редко.
В 1925 году С. Есенин написал новые произведения, издал очередные
сборники стихотворений. В начале 1925 года в издательствах «Советский Кавказ» и «Бакинский рабочий» у него вышли сборники «Страна советская»
и «Русь советская». В «Предисловии» ко второй книге П. Чагин, известный
партийный журналист, по-своему аттестовал творчество поэта, подчеркнув при
этом, что «поэтический талант Сергея Есенина встречает всё более широкое
признание в литературной критике и в читательской массе» [52, с. 3]. Этому
признанию, считал критик, способствовало то, что в последнее время интимная
лирика С. Есенина прочно вошла в круг социальных и «гражданских» мотивов.
По убеждению П. Чагина, «из уютной, но душной избы деревенского кулака, из
пьяного кабацкого смрада есенинская лирика с огромной стихийной силой вырвалась на вольный воздух, на улицу и зазвучала в унисон с кликами и звуками
революционной толпы, с той „музыкой революции”, которую завещал слушать
Блок» [52, с. 3].
Доброжелательное отношение автора предисловия к сборнику стихов
«Русь советская» отразилось и в «идеологической» характеристике поэта, в которой он был представлен уже не «попутчиком», а «спутником» революции.
В заключении критик, не забывая о причинах большевистской пропаганды, акцентировал внимание на лучших, с его точки зрения, «гражданских» произведениях поэта, полагая, что «такие превосходные создания есенинского пера, как
„
На родине”, „Русь советская”, чрезвычайно характерны не только для него, но
и для всей той среды, через которую и вместе с которой он, подгоняемый ветрами и бурями революции, проталкивается к массам» [52, с. 4]. В «гражданских» стихотворениях Есенина, подчёркивал критик, нашёл своё поэтическое
109
выражение зримо осязательный перелом, происходивший в настроениях и мироощущениях интеллигенции, что, по мнению П. Чагина, свидетельствовало
о непочатой силе есенинского таланта и о том, какого большого поэта приобретает в нём революция. Несмотря на явственно осязаемую идеологическую
подоплёку оценки творчества С. Есенина, в угоду так называемой «злобы дня»,
П. Чагин был одним из немногих штатных партийных работников, кто с пониманием и несомненным тактом истолковал есенинскую поэзию указанного периода.
На вышедшие в Баку книги появились, естественно, критические отклики. А. Лежнев, рецензируя сборник стихотворений «Страна советская», назвал
его, как и годом ранее вышедшую «Москву кабацкую», книгой кризиса и перелома. Упоминание критиком более раннего сборника объясняется тем, что он
тоже рассматривался в качестве этапного в творческой эволюции поэта.
В «Стране советской», считал рецензент, поэт избавился «от мрачных и узко
личных настроений и мотивов „Москвы кабацкой”» [26, с. 6] и перешёл к более
широким темам, восстанавливая, как казалось критику, прерванную связь с общественностью, осматриваясь вокруг и стараясь определить своё место в новой
жизни, принимая в ней живое и посильное участие. Рецензент радовался «выздоровлению» поэта, одновременно советуя певцу деревни, изб и клёнов, не обращаться к теме «индустриальной мощи», которая, по его словам, звучала
в творчестве поэта надуманно и фальшиво. Очень удачными стихотворениями
в книге критик назвал «Возвращение на родину», «Русь советская», «Письмо
матери», «Письмо к женщине», «Метель». Эти искренние и сильные произведения, указывал А. Лежнев, свидетельствовали о том, что С. Есенин вышел на
новую, надо полагать, верную дорогу и дают основание для того, чтобы рекомендовать «Страну советскую» самому широкому кругу читателей.
А. Воронский, пристально следивший за творческим развитием поэта, не
разделил мнение А. Лежнева, дав произведениям С. Есенина на так называемую
«советскую тему», в частности «Стансам», однозначно негативную оценку.
Критик писал: «Стансам не веришь, они не убеждают. В них не вложено никакого искреннего чувства, и клятвы поэта звучат сиро и фальшиво» [5, с. 306–
307]. Воронский объявлял, что в «Стансах» выражена попытка внешне, показным образом приспособиться, что Есенину «лучше писать о звёздах и девушках, чем о Ленине и Марксе» [5, с. 307]. В другой статье, тоже размышляя о последних стихотворениях поэта («Письмо матери», «Памяти Ширяевца», «Годы
молодые», «На родине» и др.), критик справедливо отмечал, что они привлекают подлинной искренностью, задушевностью и мягким лиризмом, сила которо-
110
го заключалась в особенной психологической напряжённости затронутых тем
и проблем. В оценках есенинской поэзии 1924–1925 годов критики-перевальцы
тем не менее не всегда позволяли себе верить в искренность лирических чувств
и настроений поэта, упрекая его в своеобразной ограниченности относительно
разработки самых животрепещущих тем и проблем.
Более правдиво и непредвзято есенинскую лениниану оценил И. Оксенов.
В статье «Ленин в русской поэзии» критик отмечал, что в отрывке из поэмы
«Гуляй-поле» С. Есенин удачно создал образ Ленина-человека, но не сумел художественно отразить образ Ленина-вождя. И тут же пояснил причину, сводившуюся к тому, что «в поэтический гранит выльется образ Ленина ещё не
скоро, для этого нужна большая подготовительная работа — быть может, не
одного поколения» [38, с. 17].
В журнале «Книгоноша» В. Красильников откликнулся сразу на четыре
есенинских сборника: «Берёзовый ситец», «О России и революции», «Русь
советская» и «Персидские мотивы». В книги «Берёзовый ситец» и «О России
и революции» вошли ранее публиковавшиеся стихотворения поэта. В «Берёзовом ситце» рецензент отметил удачное композиционное построение сборника,
состав которого, по его мнению, подобран очень удачно и даёт исчерпывающее
представление о творчестве поэта-лирика с «его постоянным уклоном к деревенским темам, расцвеченным тихой грустью и раздумьями о земле» [23, с. 17].
Рассматривая сборник «О России и революции», критик был удивлён отсутствием в нём многих революционных поэм, в особенности поэм, посвящённых
Октябрьской революции. Это позволило рецензенту предположить, что книга
составлялась «наспех». Сегодня известно, что и окончательное название сборника (добавление в его заглавие «и революции») было инициативой редакционных работников [24, с. 505]. Наибольший интерес для читателя, считал В. Красильников, придерживавшийся в оценках литературы культа «диктатуры пролетариата», представляли сборники «Русь советская» и «Персидские мотивы»,
состоящие из произведений 1920–1925 годов. Ценность этих книг критик видел
прежде всего в «социальности и революционности тем». В них, по его утверждению, лирик-индивидуалист впервые заговорил о героической смерти 26 бакинских комиссаров, о побеге из Шлиссельбурга политических заключённых.
Внимание рецензента также привлекли произведения о новом советском
крестьянском быте («Русь советская», «Русь уходящая», отчасти «Письмо матери»), который критик всячески поддерживал. «Персидские мотивы» с восточными пейзажами, напевной музыкальностью и чёткой, чеканной формой
В. Красильников назвал «интереснейшей книгой». Персия с её чайханами,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]