Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Основы лингвокультурологических исследований языка, литературы и фольклора (на материале русского и чеченского языков и литератур)
.pdf
61
Мокрецо – нечто мокрое
Запашистые – ароматные (от запах)
Зырит – смотрит
Отробил – поблагодарил
Перемогаюсь – перетерплю
Кособениться – кособочиться
Куржак – иней
Бриткий [топор] – острый
Городьба – забор
Негаркие [дрова]
Гоношить – собирать наспех, хлопотать
Понужнул [коня] – погнал
Очурать – испугать
Молодайка – молодуха
В заполохе – впопыхах
Прогладь – гладкое место
Ворочаться – вернуться
Отскочь – отойди
Развезень – слякоть, непогода.
Потяга – труд, вклад.
Большинство диалектизмов, как показал анализ, – лексические,
семантических диалектизмов не так много.
4. Семантические
Справа – одежда
Запазуха – запас
Заглядистый – видный
Задалено – спрятано
5. Этнографические
Прясло – изгородь, сложенная из длинных жердочек, протянутых между
столбами.
Заплот – сибирский забор из сплошных досок.
Сусло – вид самогонки.
Зарод – не круглая, а продолговатая скирда сена.
Ичиги – вид обуви.
Доха – шуба с внутренним мехом.
Стайка – хлев.
Жданка – то, что приготовлено в ожидании встречи (чаще угощение,
выпивка).
Кошевка – вид легких саней.
Плаха – бревно.
Зимовейка – место для зимовья в тайге.
Краснопогодье – солнечная погода.
Безмен – весы с постоянным грузом на одном конце и чашей на другом.
Колодина – это ствол упавшего дерева.
62
Распадок – низменность у подножия гор.
Взлобок – место повыше.
Лежень – горизонтальный брус.
Хиус – резкий, холодный ветер.
Куть – это место перед печкой, а также женский угол в русской избе.
Чирки – вид обуви.
Катанка – проволока.
Неглядь – непроглядная дорога, погода.
Пешня – это лом для прорубей с деревянной ручкой.
Елань – топкое место в начале болота.
Тарасун – водка в Бурятии и Сибири.
Четушка – пятидесятка, то же, что чекушка, единица измерения
жидкости, а также водка в этом объеме.
Турсук – мех для кумыса, нечто наподобие кавказского бурдюка.
Куль – это мешок.
Увал – вытянутая возвышенность с плоским верхом, не более двухсот
метров.
Шитик – вид лодки.
Лопашны – широкие весла.
Сошник – острый наконечник, часть плуга, прорезывающая борозды.
Помочь – обычай бескорыстной взаимопомощи при строительстве дома,
косьбе и других хозяйственных делах.
Хомутарка – подсобка при конюшне.
Каменка – печка для бани.
Запруда – специальное сооружение, с помощью которого преграждается
течение речки.
Ребятник – то есть много детей (по аналогии с «курятник»).
Поскотина – пастбище и изгородь вокруг него.
Этнографизмы связаны с природно-ландшафтно-климатическими
условиями описываемой местности, а также называют используемые там
предметы быта, пищу и одежду.
Большинство слов не поясняется автором, их лексическое значение либо
угадывается из контекста или по созвучию с литературными словами, либо не
угадывается, но это не мешает восприятию смысла фразы, абзаца. Пояснения
автор дает только в том случае, если лексема неместная, а заимствована данным
говором из другого говора. Так, поясняется значение слова «тарасун» –
самогонка у бурят [150: 197].
Насыщенность текста диалектной лексикой создает атмосферу народной
жизни и позволяет читателю проникнуться национальной психологией героев.
Вертикальные культурологемы чеченского художественного сознания
Известный культуролог Г.Д. Гачев посвятил свое творчество
характеристике национальных образов мира, или национальной ментальности.
63
Он исходил из убеждения о том, что любой этнос обладает неповторимой
шкалой ценностей и имеет самобытную культуру и миропонимание. Гачев
выработал уникальный метод проникновения в национальное сознание,
которому дал название «космо-софия» [45: 11]. При этом лексема «космос»
используется им в своем античном понимании – гармония и устройство мира.
Суть данного подхода заключается в том, что своеобразие национальной
ментальности и культуры выявляется путем препарирования трех
составляющих, которые находятся в отношениях соответствия друг другу и
дополнения: Космоса – природы; Психеи – национального характера и Логоса –
склада мышления.
Мы полагаем, что данную модель можно эффективно использовать при
анализе художественного текста как источника этноментальных знаний, ведь
«вербальный текст, помимо явного содержания, из-за которого он, собственно,
и создается, в неявной форме содержит информацию об этнической (и
индивидуальной) ментальности автора (авторов) текста и отражает культурные
смыслы, в том числе и этнические» [201: 80].
Более привлекательными для лингвокультуролога в этом плане являются
фольклорные тексты, поскольку они анонимны, традиционны, минимально
субъективны, аккумулируют национальный опыт, выработанный многими
поколениями, и содержат наиболее значимые для этноса морально-этические и
поведенческие установки.
Однако и авторское творчество, о чем свидетельствует в том числе
проводимый нами анализ, транслирует в той или иной степени этнический
образ мышления и жизни. Хотя национальный характер представляет собой
коллективную субстанцию, но каждый индивид характеризуется различной
степенью его проявления. В данном пособии мы неоднократно подчеркиваем,
что писатель является носителем не только индивидуальной психологии, но и
этнопсихологии, а также языковой картины мира, которая диктует ему
определенную метафорику, образ мышления и способы восприятия
действительности. На наш взгляд, интересно наблюдать, как национальные
архетипы и символы, вплетенные в художественную систему конкретных
текстов, выполняют функцию этноментальных кодов и реализуют заложенные
национальным сознанием смыслы. Проводя этноментальную экспертизу
художественного текста, важно замечать, как в концептуальной картине автора
сочетаются индивидуальные образы и национально обусловленные, а также как
трансформируются этнические константы в зависимости от авторских задач.
Зухра Кучукова, исследователь балкарской литературы и фольклора,
доктор филологических наук, в своем труде «Онтологический метакод как ядро
этнопоэтики» убедительно обосновывает идею о том, что народам,
проживающим в горной местности, свойственна так называемая «философия
вертикали» [97]. Мы полагаем, что «философия вертикали» противопоставлена
«философии горизонтали», или «горизонтальному сознанию». Ядром
онтологической картины мира горных народов является концепт «вертикаль»,
64
приядерное пространство образуют различные вертикальные символы: дом,
дерево, птица, камень и другие.
Чеченский космос также организуется вокруг вертикальной символики,
доминантным пространственным архетипом является гора, символизирующая
духовный рост, чувство родины, величие, силу (физическую и внутреннюю) и
защиту. Башня воспроизводит этот природный объект в рукотворном
(архитектурном) варианте и обладает таким же смысловым наполнением, что и
гора.
Не только географический, но и религиозный фактор лежит в основе
мифообраза горы, так как в исламском представлении гора воспринимается как
символ усмирения гордыни: по преданию, когда гора Сафа отказалась
сдвинуться с места, пророк сам отправился к ней. Отсюда пословица: «Если
гора не идет к Магомету, то Магомет идет к ней».
Рассказ Мусы Ахмадова «Гора и море» [14] противопоставляет
пространственную символику по принципу оппозиции «свое» – «чужое», где
вертикальный образ (гора) олицетворяет покинутую во время войны в Чечне в
конце XX-начале XXI вв. родину, национальную культуру, а горизонтальный
(море) – чужое пространство, образ жизни и мыслей. Обосновавшись в
благополучной Ницце, молодой человек и его мать спасли свои жизни, но
перекресток западной и восточной культур привел к душевному кризису. В
новелле остро звучит тема сохранения этнической самобытности в условиях
глобализационных процессов, которые в конечном итоге ведут к потере
идентификационных характеристик этноса: языка, культуры, ментальности.
Поэтому культурологема «гора» в чеченском Космосе – это не только синоним
родины, но и глубокий архетипический образ, включающий представления
чеченцев о традиционной нравственно-этической парадигме ценностей,
которые сложились в течение столетий. Сюжет рассказа незамысловат: Вара,
единственный сын, ради спасения которого пожилая женщина покинула
родную землю, легко вписался в модель западного образа жизни: он работает
охранником в баре, у него много друзей, девушек. Но воля тяжело больной
матери – быть похороненной на родине, точнее «земле отцов» (буквальный
перевод чеченской лексемы «Даймохк») – вынуждает юношу вернуться в
разрушенную республику и после ее смерти под мощным влиянием популярной
песни на стихи народного поэта Чеченской Республики Лечи Абдулаева
«Лазийний? – Лазийна..» («Ранена? – Еще как ранена») отправиться в родовое
село, оставив идею возвращения в Европу. Чеченский Логос в данном сюжете
проявляет себя именно в поступке главного героя, который, несмотря на
ассимиляционные процессы, остается верен традиции и национальному складу
мышления: чеченцы до сих пор, несмотря на развеянность этноса по всему
миру, везут своих близких хоронить на родовые кладбища.
Психея – национальный характер, в котором ведущую позицию занимает
стойкость духа и стремление к вершине, несмотря на влекущие вниз
обстоятельства, – отражается в словах звучащей из динамиков песни, которая
вводится в повествование как интертекст: «Лазийний? – Лазийна, хьаха. /
65
Къарелльлий? Дера ца елла! / Луъураш дуьйцийла наха, – Нохчийчоь яла ца
елла» [1] – «Ранена? – Еще как ранена! / Сломлена? – Не бывать этому! / Пусть
судачат людские языки, / Но Чечне не быть поверженной» (подстрочный
перевод. – Авт.).
Или, например, рассказ «Тяга к жизни» [119] другого чеченского
писателя Э. Минкаилова, где ментальный код чеченского национального
характера исследуется тоже в исключительных ситуациях, но путем
ретроспективного анализа и исторических параллелей современной войны с
депортацией. В нем символом вертикального народного сознания, нацеленного
на всепобеждающую устремленность к жизни, становится дерево. В
рассматриваемом рассказе «дерево» является аналогом витальной (жизненной)
энергии чеченцев, направленной, с одной стороны, на элементарное выживание
в период репатриации после ссылки в Казахстан и Среднюю Азию (акация –
живая изгородь; древесина – топливо; тополиные ветви – курятники, сапетки;
ягоды тутовника и цветы акации – лакомство детворы), с другой – на
созидательный труд (строительство новых домов, разбивка садов). Во второй
части конкретное дерево с одной из центральных городских улиц становится
олицетворением жизни чеченцев в охваченной войной республике уже в наши
дни. Эльбрус Минкаилов дает не образ отдельного героя (человека или дерева),
но образ нации, раскрывая определяющую черту «вертикальной» ментальности
– стремление к вершине, вопреки влекущим вниз обстоятельствам.
Повторяемость концепта в творчестве разных авторов и произведениях
фольклора, на наш взгляд, сигнализирует о том, что образ является этнически
значимым и входит в языковую картину мира этого народа.
В книге Г. Садулаева «Я – чеченец!» [160] тот же вертикальный
символический ряд. Чувствуя приближение опасности, юноша хочет бежать от
надвигающейся военной катастрофы. Но человек всегда в мире и мир – это мир
человека. Поэтому бегство из мира невозможно, так как невозможно убежать от
себя. Охваченный страхом герой-рассказчик не понимает этого. Стремится
уйти от ужасающей его реальности, спасти и жизнь, и свой покой. Ощущая
своей генетической памятью страх перед надвигающейся войной, он уходит в
горы. Гора выступает как ментальный символ защищенности. Чеченцы –
горный народ. Черные горы в прошлом были надежным укрытием. И это
единственный путь к спасению от подступающей беды. Но мальчика-чудака
возвращают обратно. И все же он бежит – бежит в «горы», на скалах строит
«башню из каменных глыб», рядом ставит склеп, в котором «жил, когда умер».
Башня – еще один ментальный символ, используемый писателем.
Многоэтажные дома в Петербурге напоминают герою родовые башни, но они
не могут помочь ему жить полнокровно, пока настоящие башни в его горном
крае крошатся бомбовыми ударами, и он в своем бегстве ощущает себя «живым
трупом». Вина – основная категория поствоенной психики героя. Вина перед
матерью, ослепшей на войне, перед друзьями детства, замученными или
погибшими от артобстрелов, бомбардировок, раненой сестрой, родной землей,
терзаемой и беззащитной. Поэтому фразы: «Но меня, меня не было рядом с
66
тобой», «Сможешь ли ты простить меня, мама?» – не отпускают больную душу
героя, уехавшего в северный город, оставив их в этом аду. И книга, которую
пишет его память, нужна не только читателям, чтобы помнили, чтобы знали, но
она и акт покаяния самого рассказчика, его духовное высвобождение, выхлоп
подсознания и в то же время возвращение к истокам, к самому себе,
приобщение к мучениям земли сына, который не только бежал, но и почти
отрекся – ведь образ жизни его стал невайнахским, а следование этическому
кодексу чести чеченцев необязательным и обременительным, а потому
оставленным дома. В неразрывной бинарной связи с виной экзистенциал
(понятийная категория философии существования) ответственности. Именно
ощущение ответственности каждого чеченца, а значит, и лично своей, движет
автором, когда он пишет книгу, как бы выстраивая таким образом новую
башню для своего народа и во имя его спасения.
Небо – еще один вертикальный символ в поэтике садулаевской прозы. Он
содержит внутреннюю борьбу добра и зла. С одной стороны, вековые башни
устремлены к небу – символу чистоты в «философии вертикали». С другой –
оно выступает как кара за нарушение морального закона. Как и все чеченские
писатели, Г. Садулаев пытается понять не только внешние (агрессорские со
стороны государства) причины войны, но и выявить внутренние, духовные
ростки кризиса конца 90-х годов XX века. Этот мучительный самоанализ
наблюдается, например, в творчестве М. Ахмадова, М. Бексултанова. Когда
предаются идеалы, сформированные тысячелетиями, неизбежна катастрофа.
Совесть – та нравственная категория, которая впитывает в себя все
исследуемые автором экзистенциалы: вины, ответственности, памяти и т.д. У
рассказчика она болезненно обострена. Самое жесткое обвинение он бросает
именно в свой адрес: «… мои книги – самые лучшие. Самые лучшие книги о
войне – те, что написаны дезертирами».
Как видим, современные чеченские писатели чеченского происхождения
часто обращаются к трагическим периодам истории своего народа: Кавказская
война XIX века, депортация, кровавые страницы новейшей истории… Но о чем
бы они ни писали, одной из главных творческих задач для них всегда остается
исследование философско-ментального кода чеченского национального
характера.
Например, с этой целью, народный писатель Чеченской Республики Муса
Ахмадов, повествуя о войне, выходит далеко за рамки военной прозы, наделяя
своих положительных персонажей ментальными чертами, характерными для
героев чеченских илли [14]. Это позволяет ему в пределах вымышленного им
художественного мира подвергнуть данные идеальные черты чеченского
менталитета испытанию условиями военного времени и определить возможные
пути и средства духовно-нравственной эволюции этноса.
Илли – это народные песни чеченцев, родники их истории и культуры. В
них воспевается мирный труд и боевая доблесть.
67
Орлы родятся в горах –
В полете неутомимы!
Родина храбрых – в Черных горах –
Всадники наши неутомимы!
Тучи на кручах лежат, черны,
Выше их белый снег!..
Девушки наши, как день, нежны,
Белы, как белый снег!..
Просторен неба свод голубой
Над зеленой долиной гор!..
И с солнцем равняется головой
Каждый всадник гор!
Пасет баранту на лугах в горах:
Зеленых, мирных, цветущих –
Пашет кремнистое поле в горах,
Затерянное в тучах…
Нянчит пчел на зеленыхлугах
И собирает мед,
Мирным трудом звенит в горах,
Пашет, сеет, поет…
Но если враги ястребами из туч
Упадут на луга этих гор,
На встречу орлами с гранитных туч
Ринутся дети гор [208: 15].
Приведенный илли состоит из 6 строф, 1-е 5 воспевают мирный труд
чеченцев, красоту родного края: гор, неба, зеленых пастбищ, белолицых
красавиц… и лишь последняя строфа передает воинский дух горцев. В
фольклоре наиболее правдиво изображается народный характер. И мы видим из
этой народной песни, что чеченцы – народ трудолюбивый, мирный, который
берется за оружие лишь тогда, когда это необходимо, чтобы защитить свою
землю.
Вернемся к творчеству Мусы Ахмадова, который во многом опирается на
поэтику илли, вдохновляющую многих чеченских писателей.
Целая галерея праведников проходит перед мысленным взором читателя
ахмадовской прозы – тех, чей морально-нравственный стержень остался
несломленным и несгибаемым, несмотря на всевозможные перипетии: Жагаш,
Ауд и Хаваил (повесть «Идти, не сбиваясь с этого пути»), Дени (рассказ
«Деревянные куклы») М. Ахмадова [14]. В их облике, словах и делах автор
подчеркивает неподвластность веяниям времени, гармонию, несуетность и
68
покой. Что же привносит в их души уверенность в то время, когда мир
содрогается в конвульсиях бурь и потрясений? Для алима Ауда – это
углубленное изучение ислама и распространение его одухотворяющего
воздействия и нравственной чистоты на других. Скульптор Дени – преданный
жрец искусства, светом которого он излечивает страждущих. Старец Жагаш –
носитель и проводник народной мудрости, опирающейся, по определению М.
Ахмадова, на традиционное миропонимание чеченцев, которое, по его
представлениям, образуется из двух составляющих. Первая составляющая – это
чувство ответственности: ответственность перед предыдущими поколениями
(семь отцов); ответственность перед ныне живущими – семьей,
родственниками, селом, народом; ответственность перед будущими потомками
(только через семь поколений забываются поступки – и хорошие, и плохие).
Такая соотнесенность с прошлым, настоящим и будущим делает
психологическое состояние воспитанного в традиционном духе чеченца более
устойчивым (он не чувствует себя одиноким), хотя ему порой и нелегко нести
такой груз ответственности и долга. Вторая составляющая миропонимания
чеченца – это то, что он постоянно ощущает себя в ценностной системе своего
народа. Как только чеченец начинает осознавать себя как индивидуум, он
попадает в жесткую систему морально-нравственных ценностей, обязанностей
и запретов. Человек, находящийся в этой системе и выполняющий ее
требования, может контролировать свои эмоции и поступки, и у него
вырабатывается высокая сопротивляемость жизненным бедам и невзгодам. И
наконец, молодой человек – Хаваил, гармонично сочетающий в своем
нравственном облике признанные национальные достоинства и исламские
идеалы.
Утверждая философию доброго и прекрасного, противопоставленного
ужасам войны, современная чеченская проза о прошедших войнах М.
Ахмадова, М. Бексултанова, Э. Минкаилова, молодого автора С. Мусаева и
других представляет собой своеобразный свод нравственных заповедей,
которые являются главной частью этических воззрений чеченского народа.
Мы не случайно назвали чеченскую этическую шкалу ценностей
национального менталитета и культуры «башней». Если сами этические
категории, которые имеют особую значимость в чеченском миропонимании,
мы относим к Психее, то именно чеченский Космос, ориентированный на
стремление к вершине, подъем в гору, формирует в сознании чеченских
художников слова образ башни как архитектурного символа духовного роста.
Поэт Руслан Супаев, обращаясь к своему читателю, пишет: «Ты не торопись
опровергнуть древнюю сказку», подразумевая под «древней сказкой»
сформированные поколениями предков ценностные установки и идеальную
морально-этическую модель поведения горца. «Ты не торопись разрушить
древнюю башню» [Цит. по: 16: 15], – продолжает автор, призывая
современников бережно относиться к этическим и культурным правилам,
выработанным историческим опытом предшествующих поколений.
69
В триаде «космо-психо-логос» наиболее неуловимой для рассмотрения
является третья составляющая – Логос, так как проникнуть в коллективную и
индивидуальную психологию, понять ход мышления, суть того или иного
поступка, продиктованного особым отношением к жизни, довольно сложно.
Например, в «Илли о кабардинце Курсолте» [208] чеченский юношасирота отсекает себе два пальца, которыми он нечаянно коснулся невесты
Курсолты Альбины. В сюжете использован прием непреднамеренной подмены
героев, о которой не догадывалась девушка: невеста ложится на ложе, не
подозревая, что там спит гость. Пытаясь отстраниться от нее, юноша все же
ненароком касается девичьей груди. Оскорбленная невниманием «жениха»,
Альбина покидает дом мужа и возвращается к отцу. Логика Вдовьева Сына
заключается в том, что даже непреднамеренное оскорбление друга и его дома
недопустимо и не укладывается в нравственно-этическую систему настоящего
горца, поэтому он наказывает себя в знак вины перед ним и кладет узелок с
пальцами на окно. Его поступком руководит чувство вины и ответственности,
которое вызвано устойчивой психологической дихотомией «эхь – бехк» –
«стыд – вина».
Следовательно, Психея (национальный характер), которая формируется в
условиях определенного Космоса (природного мира), мотивирует Логос
(мышление) на совершение поступков в рамках национальной философии.
Безусловно, мы не ставили перед собой задачу охарактеризовать
чеченскую ментальность в данном разделе, так как эта тема требует глубокого
и развернутого изучения. Мы лишь пытались продемонстрировать возможность
использования «опыта экзистенциальной культурологии», предложенного Г.Д.
Гачевым, и применяемой им оригинальной формулы «космо-психо-логоса» в
исследовании этнического мировидения на материале как авторской, так и
народно-поэтической словесности.
Этноментальная специфика концептов
в чеченской литературе и фольклоре
Дикая груша
В данном разделе мы рассмотрим, какие ментальные смыслы
аккумулирует в себе фитоним «дикая груша» в чеченской национальной
концептосфере. Материалом для экспертизы послужат художественные тексты
ведущих современных прозаиков – Мусы Ахмадова и Мусы Бексултанова и
фольклорного произведения «Илли о Прекрасной Таху».
Как мы отмечали выше, мы исходим из положения о том, что
«национальная когнитивная картина мира представляет собой общее,
устойчивое, повторяющееся в картинах мира отдельных представителей
народа» [220: 11], коими и являются художники слова. Однако трудность
заключается в том, что акт творческого мышления – явление индивидуальное, а
следовательно, художественный продукт во многом транслирует авторское
мировидение. Но ведь и сам творец – носитель национального сознания,
70
которое отражается сквозь призму собственного творческого акта, наряду с
индивидуальным. К тому же любой вербальный текст подспудно содержит
информацию об этнической ментальности его создателя и концентрирует
культурную информацию, в том числе и этническую.
На наш взгляд, концепт «дикая груша» выступает именно в качестве
одного из национальных ключей к пониманию чеченской ментальности, а не
индивидуально-авторского. Основанием для данного заключения является его
повторяемость в текстах чеченских писателей, которых отличает и творческая
манера, и тематика произведений, и время их создания (например, у М.
Ахмадова этот образ встречаем в повести, посвященной военным событиям в
Чеченской Республике конца XX-начала XXI вв., вышедшей в 2007 г., у М.
Бексултанова – в ряде рассказов, написанных в 80-е гг. и отражающих
волнующую автора тему утраты национальной идентичности и вытекающего
отсюда психологического конфликта поколений – в рассказе «Этого он не
знал» и тему любви и смерти – в рассказе «Дорога, спускающаяся в село»).
Но еще более убедительным свидетельством того, что «дикая груша»
выступает как эманация этнического мироощущения, а не индивидуально
отобранный символ, на наш взгляд, является фольклорный материал. Мы не
отслеживали количественную воспроизводимость данного словосочетания в
авторских и фольклорных текстах, но сам факт того, что он играет важную роль
в сюжете известного произведения устного народного творчества чеченцев –
«Илли о Прекрасной Таху» – подтверждает нашу мысль о национальной
специфике образа. «Фольклорные тексты <…> весьма привлекательны,
поскольку коллективно-анонимны, минимально субъективны, традиционно
устойчивы, являются «исповедью народа» и представляют собой образцы
высокой культуры» [201: 124].
Таким образом, «дикую грушу» можно рассматривать как факт чеченской
концептосферы, обработанный и закрепленный в национальном сознании. А
следовательно, анализ концепта «дикая груша» поможет нам в постижении
отдельных фрагментов этнической ментальности и выявлении некоторых
базовых констант народной культуры, которые он воплощает.
Доказательством того, что топос «дикая груша» транслирует сугубо
национальные культурные коннотации, послужит и выявление возможных
интегральных смыслов, заложенных в данный образ разными писателями.
Обратимся к обозначенным выше произведениям Мусы Бексултанова.
Рассказ «Этого он не знал» посвящен проблеме отцов и детей. Последние,
по мысли главного героя, выражающего идеалы автора о традиционном
семейном укладе чеченцев, грубо попирают основной закон чеченского
микрокосма – преемственность поколений, заключающуюся в передаче и
хранении веками сформированных ценностей от отцов к их сыновьям.
Подверженные пагубному влиянию современной цивилизации, молодые живут
в собственное удовольствие: ездят на курорт, невестка перекрашивает волосы
чуть ли не во все цвета радуги, а главное – так долго ожидаемый стариками
внук – продолжатель рода – так и не рождается, так как молодая пара
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]