Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Основы лингвокультурологических исследований языка, литературы и фольклора (на материале русского и чеченского языков и литератур)
.pdf
41
стало, вот угораздило! Знаменитое русское «авось» или более современные
эквиваленты его «а вдруг», «на всякий случай», «если что» концентрированно
содержат в своей семантике это представление. Кроме того, сам
грамматический строй языка – страдательные и возвратные модели и
конструкции, типа «зачитался, заработался, засиделся, мне не пишется», также
отражают этот специфически русский образ мышления, снимая
ответственность за собственные действия/бездействие с субъекта, как бы
обеспечивая ему языковое «алиби»: хотел поработать, но не работается и т.д.
Тема жизни и смерти неразрывно связана с концептом «дорога», поэтому
в поэтике Есенина этот образ часто дорисовывается дополнительными
«метакодовыми» штрихами в виде часовен, крестов вдоль дорог, моментально
воспроизводящими в реципирующем сознании читателя эту
взаимообусловленность, вытекающую из характерного российского дорожного
пейзажа.
Образ дороги настолько прочно управляет процессами конструирования
мира сознанием русского человека, что Сергей Есенин олицетворяет ее,
оживляет, к примеру, она приобретает способность мечтать [26:517].
Дорога в поэзии Есенина – это метафора человеческой жизни, что
сообразуется с ментальным представлением русского народа. Поэтому и
называет поэт «сумерками дорог» свое прошлое [26:550], и сожалеет о многих
ошибках на так мало пройденных дорогах [26:551]. В то же время это метафора
смерти, что также спровоцировано русским мировидением. Вспомним типично
русские эвфемизмы смерти: похороны – «проводить в мир иной», «в последний
путь»; умереть – «уйти в иной мир».
Есенинское «скоро мне в дорогу бренные пожитки собирать»,
безусловно, как и все рассмотренные выше пространственные образы,
«навязано» русским языком, диктующим определенное восприятие мира.
Таким образом, на материале поэзии С. Есенина можно отследить, как
репрезентуется национальный концепт «дорога» в его творческой лаборатории
и какие черты налагает на него есенинское мировидение.
Сознание крестьянского сына, впитавшего дух родной земли с молоком
матери в семье простых тружеников рязанского села Константиново,
естественным образом организуют мир и посредством таких пространственногоризонтальных моделей, как поле, нива, пашня, степи, выть (устар. – участок
вспаханной земли). В автобиографии 1923 года он писал: «Детство прошло
среди полей и степей». И, несмотря на то, что свою жизнь он не связал с
трудом хлебопашца, «покинул родные поля» [26:540], обменяв на славу
«российского скандального пиита» [26:566], все же от корней своих «в России
самый лучший поэт» [26:533] не оторвался, в его поэзии проросли они, эти
нивы, златящиеся во мгле [26:556], дорогие его сердцу пашни [26:607],
«борозды милые» [26:508], волнистой рожью при луне [26:590]. И даже звезда в
его художественной модели мира светит рожью [26:610], а сама рожь скачет
синей конницей, «обгоняя леса и села» [26:528]. Известная фраза поэта,
обращенная к Шаганэ и повторяющаяся рефреном, построена на приеме
42
нарушения грамматической формы: «Я готов рассказать тебе поле» (прямое
дополнение, выраженное сущ. в винительном падеже, вместо «правильного»
для этой конструкции косвенного в предложном «рассказать о поле») – потому
так и врезается в сердце читателя, что подразумевает все: и родную сторону, и
открытую, необъятную русскую душу.
И внешность, и внутренний мир русского человека опосредован родной
природой. «Эти волосы взял я у ржи, – признается поэт восточной красавице. –
…Про волнистую рожь при луне / По кудрям ты моим догадайся» [26:590] –
природная метафора, основанная на сходстве цвета и формы. Во многих
стихотворениях он сравнивает себя с кленом, который подарил кудрявость
волосам.
В ЛСП концептов «поле» и «нивы» входит и тематическая группа
«орудия сельского труда» (коса, грабля, соха), а также предметный ряд,
связанный с таким трудом (хлеб, коврига, сноп, копна, скирды, овес, рожь,
гречка…). Все эти лексемы не просто используются для создания картин
деревенской жизни, они формируют образную систему поэта, их укорененность
в сознании русского человека приводит к тому, что художник слова, в данном
случае Сергей Есенин, видит мир сквозь призму этих концептов, поэтому у
возлюбленной «сноп волос овсяных» [26:514], луна напоминает ковригу
[26:515] и т.д.
Бесспорно, не только пространство, но и климат формируют
самосознание этноса, которое, в свою очередь, проявляется в языке, а затем уже
через язык влияет на мышление. Тер-Минасова С.Г. по этому поводу делает
следующее наблюдение: в английском языке для выражения всего
разнообразия снежной непогоды существует лишь одно слово – snowstorm. В
русском языке по вполне понятным причинам снежных зим существуют
лексемы пурга, метель, буря, вьюга, буран, поземка [180:45].
В есенинской лирике лексико-семантический набор зимнего пейзажа
представлен весьма широко, причем иногда в одном тексте, как, например, в
стихотворении «Поет зима – аукает» [26:496, 497], где ожерелье зимних
образов создает атмосферу суровых, но прекрасных (для русского человека,
иностранец-то боится) русских морозов: вот «метелица ковром шелковым
стелется, / Но больно холодна», так что, не обманитесь красотой снежного
полотна, оборотная сторона которого – голод, холод и усталость птах, а вот
вьюга злится с ревом бешеным, и все это – «вихри снежные». А в
стихотворении «Годы молодые с забубенной славой» синтез метафор «дороги»
и «метели» в сюжете заплутавших в непогоду саней, которые в пьяном бреду
являются поэту, символизирует жизнь Есенина (он главный лирический герой
своей поэзии), страдающего от алкогольной зависимости, пропивающего свою
молодость в кабаках, в общем, потерявшего себя в этом мире. В произведении
«Русь» (1914) символика русской зимы и воплощение ее – снежный вихрь –
используется для создания психологической атмосферы надвигающейся беды –
Первой мировой войны.
43
То есть художественное мышление выдает индивидуально-авторские
образы, которые опосредованы климатическими условиями среды обитания,
аналогично работало творческое воображение поэта под воздействием
пространственных концептов. Даже осенний листопад уподобляется метели:
«Только знаю – багряной метелью нам листвы на крыльцо намело» [26:611],
«клен приморозил ногу» [26:620].
Своеобразие климата накладывает отпечаток и на характер, который
приобретает угрюмость, такие качества, как печаль, тоска, чувства одиночества,
безысходности, безусловно, порождены этой «сволочью-вьюгой»:
Родимая!
Ну как заснуть в метель?
В трубе так жалобно
И так протяжно стонет.
Захочешь лечь,
Но видишь не постель,
А узкий гроб
И – что тебя хоронят.
<…>
И снег ложится
Вроде пятачков,
И нет за гробом
Ни жены, ни друга! [26:582]
Под такой протяжный свист метели, вой и шум в дымовой трубе в долгие
зимние сумерки душа, которой хочется летать по необъятным просторам,
невольно сжимается в комочек и зарождаются в ней мысли тяжелые,
некрылатые, угрюмые, тревожные. Не это ли дает право Есенину сказать о
России «край дождей и непогоды» [26:515] и назвать ее «угрюмой землей»
[26:556]? И не отсюда ли неулыбчивость русских, ментальная печать
задумчивости на их лицах, которую замечают иностранцы? Опять – контраст:
открытость характера как положительная черта и в то же время угрюмость,
закрытость. В русской душе, как в стилистическом приеме оксюморона, без
какого-либо внешне уловимого противоборства сочетается, казалось бы,
несочетаемое. (Кстати, оксюморон – излюбленный прием в есенинской
поэтике. Например, «свадьба похорон» [26:588]). Даже солнце у него мерзнет
[26:528], а луна озябшая [26:614]. Стужа, дрожь, ветер, изморозь, мгла, дождь,
пурга, ветер, непогода, грозы, бури, метели, снега, замять (диалектн. – вьюга,
метель) – все эти и многие другие лексемы из русского осенне-зимнего
тематического ряда формируют характер русского человека, его ментальность.
В лирике Есенина они становятся не просто пейзажным фоном, но участвуют в
лепке образной системы, конструирующей внутренний мир русского человека.
Самые глубокие переживания и чувства живописуются с помощью этих
лексических средств, выбор которых производится подсознательно под
44
влиянием природно-климатических условий. Например, «житейская стынь»
[26:618].
Или:
В голове болотный бродит омут,
И на сердце изморозь и мгла [26:607].
Языком залижет непогода
Прожитой мой путь [26:510].
Обратим внимание на такую существенную деталь: мотив дороги
(жизни), выраженный в олицетворении «бродит» и синониме «путь», снова и
снова выступает в симбиозе с неблагоприятной погодой, семантически
транслирующей в первом случае неприятности, испытания, перипетии –
душевный дискомфорт, а во втором – стирающей следы прожитого, а значит,
выступающей метафорой смерти, забытья.
Для революционной России Есенин выбирает перифраз «страна, объятая
вьюгой и пожаром» [26:589], который, помимо природного компонента
языковой картины мира, содержит контекстуальные синонимы, имеющие в
своей метафорической семе одновременную антонимичность: вьюга – холод,
пожар – горячо, но и вьюга, и пожар – символы разрушения, хаоса, беспорядка,
тревоги. Так что даже в образных средствах Есенина выражается
противоречивость его натуры, а через него проецируется русский человек
вообще.
Но после бурь и гроз непременно наступает тишина, которая ощущается
многократно сильнее на контрасте с бушевавшей стихией.
Несказанное, синее, нежное…
Тих мой край после бурь, после гроз [26:601].
И эта нежность, и эта кротость – тоже одна из граней русской равнины и
русского человека.
Концепты-фитонимы, зоонимы и орнитонимы, как и пространственные
образы, образуют лексико-семантическое поле концепта «Родина» в поэзии
Сергея Есенина. Образное мышление поэта организуется вокруг таких
фитонимов, как «крапива, ива, береза, клен, сосны, черемуха, васильки, тополя,
рожь, овес, калина, яблоня, лебеда, ромашковый луг, ковыль, липа, рябина»,
среди которых лидерами являются береза, клен и липа; зоонимов «корова, конь,
собака»; орнитонимов «соловей, журавль, иволга, глухарь», находящихся во
взаимосвязях и перетекающих друг в друга в инварианте есенинского
художественного бытия. Благодаря такому наслоению создается насыщенный
красками, звуками «русский мир». Любимый есенинский клен уподобляется
теленочку и словообразовательно с помощью уменьшительно-ласкательного
суффикса трансформируется в «клененочек», который «маленькой матке
зеленое вымя сосет». Так два образа переплетаются в один, создавая живой
фрагмент российского пейзажа и крестьянского быта. Клен занимает особое
место в творческой парадигме поэта и потому, что «головой на меня похож»
[26:523], и потому, что устойчиво ассоциируется с детством, которое прошло
45
под старым кленом. Ему поэт передает функцию зеленого «стража» своей
страны, ведь жива страна, пока живы ее символы: «Стережет голубую Русь /
Старый клен на одной ноге» [26:523].
Береза во многом благодаря лирике Сергея Есенина стала
восприниматься во всем мире как символ России. Общеязыковым стал
есенинский индивидуально-авторский перифраз «страна березового ситца»
[26:538]. Поэт использует широкую гамму изобразительных средств для
поэтизации этого деревца. Береза не только обязательный элемент русского
пейзажа. Она вбирает в себя многие коннотации, помогающие «расшифровать»
русский характер, понять иерархию нравственных ценностей, постичь
эстетический идеал русского человека. Частотным является сравнение березы
со свечками: «березы, как большие свечки» [26:496], «береза-свечка» [26:498].
Свеча символизирует тепло, свет и жизнь. Поэтому в лирике Есенина она
включена в философские размышления поэта о жизни и смерти. Самое
знаменитое из стихотворений этой тематики, думается, «Отговорила роща
золотая» [26:559].
Особую роль свеча играет в христианстве, поэтому символика свечи
включает в свою семантику и устремленность к Богу, к высшему, духовному
началу. Свечи в храме ставят за упокой души, за выздоровление, за
благоприятный исход какого-либо начатого дела и т.д., то есть это как бы
овеществленная просьба, обращенная к Нему. Наверняка Есенин, уподобляя
березы свечам, опирается не только на сходство формы, подчеркивая их
стройность и прямоту, хрупкость, но и вольно или невольно вкладывает
указанные нами духовные смыслы. Ведь и ивы у Есенина – «кроткие
монашки». То есть духовность, соборность, кротость – это религиознонравственные понятия, представляющие собой в сетке нравственных координат
обязательные приметы идеала, который живет в противоречивой русской душе
и к которому стремится «хулиган, пахабник и скандалист».
В поэтике Сергея Есенина береза олицетворяется и, как правило,
принимает образ девичий:
Зеленая прическа,
Девическая грудь,
О тонкая березка,
Что загляделась в пруд? [26:522]
Ее внутренней характеристикой становятся такие черты, как
мечтательность и печальность.
От лексемы «береза» образует Есенин традиционным для своего
авторского почерка бессуфиксным способом слово «березь» [26:558].
Подобный способ образования авторских неологизмов по существующей в
языке модели безаффиксного образования существительных от глаголов,
прилагательных, реже – от существительных занимает в лексической и
словообразовательной эстетике Сергея Есенина ведущее место. Он активно
использует уже наличествующие в языке слова, часто с налетом архаичности
или принадлежащие к диалектизмам и просторечиям: хмарь (туман, мгла), жуть
46
(производное от жуткий), гладь (от гладкий), темь (тьма), сырь (сырость), синь
(от синий), замять (вьюга), звень (мелодичный звон), голубень (голубизна),
стынь (стужа, мороз), выть (участок вспаханной земли), цветь, цветень
(цветение), ржавь (ржавчина), муть (от мутный)… Слово «мреть» (о воздухе,
струясь, образующем марево) у Есенина употреблено в переносном значении
«житейская мреть», то есть быт, неблагополучная реальность,
противопоставленная несбывшимся мечтам либо чистоте юношеской жизни. А
также по аналогии поэт удачно придумывает новые: тужиль (от глагола
«тужить»), безгладь (от гладь), сочь (от сочный), используется для описания
весеннего цветения, выбель – семантический неологизм, в диалектном
значении – выцветающая гниль, плесень, у Есенина – снег – «рыхлая выбель»,
«снежная выбель», всхлипень (от всхлип), падь листопада (от падать), зыкь
(вероятно, от зык – неприятный звук, крик низкого тембра) и многие другие.
Лексемы данного словообразовательного ряда позволяют автору в
народно-разговорной манере создавать пейзажные картины либо глубоко
погружают во внутренние психологические состояния человека – лирического
ли героя, самого ли поэта либо русского человека вообще, поскольку именно
он, русский, на наш взгляд, главный герой поэзии Есенина. Автобиографизм же
его творчества лишь усиливает эту русскость, так как поэт, выворачивая свою
душу наизнанку в стихах, предъявляет читателю и свой этнический тип,
который в случае с Есениным выражен ярко, сильно и наглядно. Большинство
из этих слов относится к разряду культурно непереводимых, не имеющих
точных смысловых аналогов в других языках, то есть безэквивалентных в
значениях, которые раскрываются в контексте есенинских строк.
В некотором случае трудно понять авторскую этимологию и уловить весь
спектр эмоциональных и описательных оттенков, вкладываемых Сергеем
Есениным в образ, как, например, это происходит со словом «морщь» («Я
любил этот дом деревянный/В бревнах теплилась грозная морщь,/Наша печь
как-то дико и странно/Завывала в дождливую ночь») [26:545]. Образовано
слово автором либо устаревшее из числа незафиксированных словарем? От
глагола «морщить» или существительного «мощь», а, вероятнее, даже
окказионализм, образованный от «морщить» и «мощь», в семантике которого
есть и общий компонент со ловом «мощь» – «сила» и с глаголом «морщить»
(метафора – трещинки на бревнах, как морщины на лице) – «старость», то есть
временная характеристика. И поскольку речь идет о доме, а дом – это наша
крепость, то такое объяснение видится вполне приемлемым. Так же возник, на
наш взгляд, окказионализм «омуть» – от «омут» и «муть»: «омуть в сердце
мглистом» – качественная характеристика состояния заблудшей души, которая
также является философской приметой «русского мира», опосредованного
русскими просторами: не мудрено заблудиться на таких территориях в поисках
счастья, лучшей доли, гармонии. От омута получаем сему «ситуация, способная
затянуть, погубить» (налицо автобиографизм – кабаки, попойки, драки,
скандалы и шлейф славы шарлатана и скандалиста), от мути в неологизм
вложена сема «мутный» (помутился разум, например, от алкоголя, мутное
47
пойло, мутный тип, то есть непонятный, непростой, от которого ждешь
подвоха, может быть, связанный с криминалом). Эпитет «мглистый» усиливает
эту семантическую нагрузку.
Из концептов-зоонимов наиболее ярко представлены лексемы «лошадь,
конь, кобыла» и «корова», а также связанные с ними семантически «тройка»,
«сани», «теленок», «жеребенок», «стадо» и пр., что, конечно же, обусловлено
крестьянским происхождением поэта, в сознание которого эти образы вошли на
уровне генетического кода, составляющего русский деревенский мир. Они
управляют образной системой поэта, руководят его творческим измерением
реальности, трансформируя ее в художественное пространство автора. Потому
осень предстает в образе «рыжей кобылы» [26:500, 505]. «Отелившееся небо/
Лижет красного телка» (закатное небо), «Рыжий месяц жеребенком/Запрягался
в наши сани» [26:518], под «рыжим стадом» подразумевается закат [26:527],
нет большего счастья в жизни, чем «золото овса давать кобыле» [26:540],
«красногривый жеребенок» [26:532] выступает как олицетворенная метафора
уходящей деревенской Руси, на пятки которой наступает железный конь
технического прогресса с его бездушными монстрами-машинами и поездами
[26: 532], «розовый конь» в его поэтике символизирует прожитую жизнь,
юность, молодость [26: 538], «тройка коней оголтелая» выступает как символ
России с ее бурным революционным настроением [26: 602], тройка лошадей
часто является метафорой лихо промчавшейся молодости – «бешеная тройка»
[26: 616, 617]. Как это характерно для стиля Есенина, образы накладываются
друг на друга, образуя живой, сложный мир природы и человека с
треволнениями его загадочной души, придавая особый колорит философским
размышлениям поэта о жизни и смерти:
Только будут колосья-кони о хозяине старом тужить.
Будет ветер сосать их ржанье,
Панихидный справляя пляс.
Скоро, скоро часы деревянные
Прохрипят мой двенадцатый час! [26: 530]
Или: «Синей конницей скачет рожь» [26: 528].
Доминирующим концептом есенинской поэзии является понятие
«Родина», все остальные концепты так или иначе вплетаются в его лексикосемантическое поле, дополняя и обогащая друг друга. Помимо лексем,
связанных с миром природы, географическим положением, этническое
мировидение поэта включает в систему координат этого масштабного концепта
предметные лексемы, а именно: народные музыкальные инструменты
(тальяночка, гусли, гармошка), православно-религиозные символы (церковь,
образа, купола, иконы, колокольня, крест, погост), связанные с домом лексемы
(дом, хижина, изба, хата, горница, квас, печка), одежду (ситец, платок, лапти,
шушун), родственников (мать, дед, бабка, сестра), город и деревню.
И, наконец, сама Родина, будучи главной героиней его поэзии, выступает
в своем прямом значении под собственными именами (Россия, Расея, Русь) и в
48
многочисленных авторских перифразах («страна березового ситца»; «голубое
поле»; «Не видать конца и края –/Только синь сосет глаза» [26:501], «азиатская
страна», «голубая равнина», «угрюмая земля», «горестная земля» и др.). Есенин
нарисовал образ своей страны зримо во всем многообразии проявлений, мы не
только видим деревенскую, крестьянскую Русь, Русь кабацкую, не только
приближаемся благодаря психологизму и образности Есенина, которые
сформированы, как было показано выше, национальной ментальностью и
русским духом, к разгадке русской души, но и ассоциируем ее с
определенными цветами («Несказанное. Синее, нежное», «голубая Русь»
[26:523], «О Русь – малиновое поле» [26:515] (видимо, имеются в виду закатные
оттенки, когда бесконечная равнина, поля, горизонт становятся розовыми,
алыми, малиновыми), акцентированными поэтом, чувствуем ее запахи («пахнет
яблоком и медом» [26:502]), слышим Русь, какие только части речи не
использует и не образует Есенин с корнем «звон» («со звоном плачут глухари»;
«звон ольхи»; «звоны мерзлые осин»; «звенящий голос жаб»; «Расея, дуровая
зыкь она»; «песня льется звяньше»; «звонно чахнут тополя»; «стозвонные
зеленя»; «отзвенел соловей»; «тальянка звонкая»; «имя звенит»; «стозвон
сосняка»), видимо, устойчивый звуковой концепт укоренился в сознании поэта
и вылился в многочисленные стихотворные образы под впечатлением
колокольно-церковного звона.
Родину поэт одаряет эпитетами «родная», «кроткая», «милая»,
«задумчивая», «нежная», «златая», «золотая», «дремотная», «деревянная» (то
есть деревенская, избы-срубы), «родимая», «уходящая» (подразумевается
сельский уклад, на который напирает город, противопоставление города и
деревни является устойчивой дихотомией в поэзии Есенина: «деревянная Русь»
– «московская Русь», «полевая Русь» - «кабацкая Русь»), которые также
сигнализируют о ментально-аксеологической и эстетической ориентации
русского человека. Он неоднократно признается в любви к родной земле: «Ой
ты, Русь, моя родина кроткая, / Лишь к тебе я любовь берегу» [26:509]; «А в
сердце светит Русь» [26:521] и использует другие словесные выражения своего
большого чувства.
Сергей Есенин одушевляет Русь, персонифицирует ее, и для него она
тоже загадка, разгадыванию которой поэт посвятил свою жизнь и творчество,
он не узнает свою землю в свете революционных преобразований и
технического прогресса, который воспринимается «последним поэтом деревни»
как нечто враждебное классическому укладу жизни его страны и задается
вопросом: «Русь моя, кто ты? кто?» В одном из стихотворений появляется
эпитет «ложноклассическая», словно подчеркивающий противоречивое
отношение поэта к происходящему: мол, не та уже деревня… И если вначале
преобразования вызывали протест, который в том числе выразился в горестной
фразе-констатации человека из народа в поэме «Анна Снегина»: «Погибла
кормилица Русь!» – то в дальнейших стихах обнаруживается приятие
происходящего:
49
Полевая Россия! Довольно
Волочиться сохой по полям! [26:604]
И, как было отмечено выше, творческим сознанием поэта управляют
национально обусловленные концепты, которые задают форму и внешнее
выражение образам. Так, Русь в его образной системе неоднократно
метафоризируется с помощью символики коня, мы уже приводили примеры
такого характера, однако еще один: «Коммуной вздыбленная Русь» [26:560].
Вся лирика поэта – это гимн «шестой части земли с названьем кратким Русь»
[26:568], в котором переплетаются как мажорная, так и минорная тональности.
Абстрактные концепты русской ментальности
Мы убедились в том, что современные авторы пытаются рассматривать
семантику отдельных слов сквозь призму ментальности. В поле их зрения
находятся такие лексемы, как авось, заодно, успеется, поутру,
противопоставление «высокого» и «низкого» (правда – истина, радость –
удовольствие), иррационального и безотчетного (успеется, угораздило, да ну).
По их мнению, силу и глубину чувств носитель русского языка реализует в
«душевности» (душа, сердце, жалость – эти слова отличаются повышенной
частотностью в русском языке по сравнению с другими языками) [201: 29].
Рассмотрим, как представлены в поэтике Сергея Есенина эти и другие
концепты, в чем выражается их национальная специфика, на каких смысловых
гранях этих и других мыслительных категорий делает акцент автор как
представитель русского этнотипа.
Поэзия Есенина глубоко психологична, внутренний мир русского
человека раскрывается в ней посредством концепта «душа», сущностными
характеристиками которого являются такие эмоциональные понятия, как
«тоска», «печаль», «грусть», «боль», «страданье», «смерть», «скука», «плач»,
«счастье», «радость», «веселье», «гибель» и др.
Различные грани психоэмоциональных состояний, сменяющих друг друга
в калейдоскопе жизни и актуализированных для русского сознания,
высвечиваются в строках есенинской лирики. Так, особое и редкое состояние
ладомира – гармоничного слияния с микрокосмом человека и природы –
передается сочетанием «на душе светло». В русском языковом сознании такое
умиротворение отражается, например, в выражениях «светлый человек»,
«светлая душа», «ясная душа». Если свет становится частью души, то
подчеркивается и озарение, и прозрение, и отмеченность божественной
энергией: «Тайные вести светятся в душу мою» [26:498]. В таком слиянии с
красотой мира душа приобретает особую открытость, желание транслировать
миру этот свет, отразить его, как зеркало, вернуть миру:
Все встречаю, все приемлю,
Рад и счастлив душу вынуть [26:500].
50
Другая крайность русской души – падение в бездну дисгармонии с
миром, поэтому она наделяется эпитетами «погибшая», «омертвелая»,
сравнением «душа, как желтый скелет». И лирический герой мучительно
переживает это состояние: «вся в крови душа» [26:539]. При этом душа всегда
устремлена ввысь и находится в поисках света, «грустит о небесах, / она
нездешних нив жилица» [26:540]. Просторы задают ей еще большую жажду
свободы. Вечной спутницей такого противоборства страдающей души является
тоска – глубокая, веселая (русская противоречивость выражена в этом
оксюмороне). Тоска – это всеобъемлющая экзистенциальная черта русскости,
она разлита повсюду, даже в пейзаже:
Люблю до радости и боли
Твою озерную тоску [26:515].
Антонимичные пары также отражают стремление русской души к
крайностям в выражении чувств, которые в русском сознании не
противопоставлены, как в иноментальных языковых картинах мира, а
составляют некое единство: радость невозможна без боли.
Чувство тоски, подтверждение чего мы обнаруживаем в поэзии С.
Есенина, накачивается и разгульным темпераментом русского человека,
бесконечными пьяными ночами, где опять же соседствуют, вроде бы,
несовместимые «тоска» и «веселье». Желая развеять тоску, русский человек
окунается в этот разгул и лишь усугубляет свой душевный надлом, усиливает
тоску.
Участь, доля и удел – специфически русские лексемы, являющиеся
синонимами слова «судьба», – также актуализированы в поэзии Есенина и
являются лакунами для многих языков на фоне русской лексической системы.
Они подчеркивают предопределенность бытия, зависимость человека от
обстоятельств, невозможность изменить ход заданных свыше событий,
пассивность, которые также могут быть причиной русской тоски. Причем это
участь русского человека и Руси в целом, что невозможно изменить:
Знать, у нас у всех такая участь,
И, пожалуй, всякого спроси –
Радуясь, свирепствуя и мучась,
Хорошо живется на Руси? [26:606]
Беспечность, лихость характера передается таким внутренним портретом:
Кудрявый и веселый,
Такой разбойный я [26:519].
Психологический облик лирического героя, поэта и русского человека в
целом, которого он и представляет как этнический тип, складывается из таких
эмоционально ярких характеристик: «разбойник и хам», «пропащий», «не
впервые расшатываться и пропадать» (о России), «дух бродяжий», «шарлатан и
скандалист», «пьют, дерутся, плачут», «бесшабашность», поиск счастья,
приводящий к гибели: «Я искал в этой женщине счастья, а нечаянно гибель
нашел» [26:543], «буйство глаз и половодье чувств» [26:538], «поцелуй да в
омут», «буйная молодость, золотая сорвиголова», «сгибшая надежда» [26:612],
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]