Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Основы лингвокультурологических исследований языка, литературы и фольклора (на материале русского и чеченского языков и литератур)
.pdf
31
положительные ассоциативные ряды и рождает в творчестве поэта
мотивированные горизонтальным сознанием метафоры.
С концептами «даль» и «ширь» тесно связан концепт «воля». В узком
пространстве человеку тесно, душа ищет выхода. И только там, где есть
простор, ей вольно дышится. Потому и косарь отправился в края дальние за
своим счастьем, от несвободы – к свободе, ведь там «степь раздольная/ Далеко
вокруг/ Широко лежит/ Ковылем-травой / Расстилается…». Все лексемы в
этом четверостишии нацелены на то, чтобы усилить ощущение воли за счет
широты пространства. Но и этого недостаточно автору, он продолжает
расширять пространство, вместе с которым душа героя приобретает
максимальное ощущение свободы: «Ах ты, степь моя, / Степь привольная, /
Широко ты, степь, / Пораскинулась./ К морю Черному/Понадвинулась!»
Раздолье приравнивается к воле, отсюда рождается устойчивое фольклорное
сочетание «степь привольная».
Русскому человеку необходимо огромное пространство, чтобы ощутить
эту волю – внутреннюю свободу и гармонию души. Потому и успокаивается
мятущаяся от обиды душа косаря, которому отказывает в сватовстве
зажиточный отец девушки, в трудах на широкой степи.
С концептом «даль» тесно связан концепт «удаль» – слово, производное
от корня «даль», от лексемы «удаль» суффиксальным способом образуется
«удалец». Эта словообразовательная цепочка очень важна для понимания
русской ментальности, ведь лексемы «удаль» и «удалец» безэквивалентны.
Что же такое удаль? Толковый словарь С.И. Ожегова, Н.Ю. Шведовой
таким образом трактует это качество: «Удаль – безудержная, лихая смелость.
Удаль молодецкая» [131]. В других словарях добавляются такие комментарии,
как бойкость, ухарство, бравада, молодечество, лихость, отвага, бравура,
бесшабашность. То есть удаль – это смелость особого рода, во-первых, ее
проявляют молодцы (то есть молодые люди, старикам она не свойственна, так
как удальство не сочетается с мудростью, обдумыванием опасности, расчетом,
оно как бы внезапно и на показ, это риск, но риск не всегда оправданный, не
всегда необходимый, а зачастую вовсе ненужный, ради потехи, желания себя
показать, удивить людей), во-вторых, удаль близка лихачеству, а корень «лих»
– это синоним беды – лиха. Неровен час и может удаль привести к беде, когда
такому сорвиголове не поздоровится.
Д.С. Лихачев пишет: «Воля вольная – это свобода, соединенная с
простором, с ничем не прегражденным пространством» [108]. Только такое
представление о воле рождает такое качество, как «удаль» – от слова даль,
удалец проявляет храбрость, рискует жизнью, но это искусственная смелость,
некое опьянение, возникшее под воздействием огромного пространства и
ощущения воли. По мнению А.Д. Шмелева, существенным для понимания
лексическим компонентом этого слова является мысль о самолюбовании [216].
В стихотворении «Поднимись, удалец!» А. Кольцов отмечает такое
качество удальца, как бесстрашие, способность легко пойти на гибель, даже не
закрыв глаза, а также то, что волю удальца может ограничить только замкнутое
32
пространство, почему и сидит удалец дома зимой и, как зверь, из окошка
глядит. Таким образом, мы обнаруживаем, что в кольцовской поэтике концепт
«удаль» абсолютно идентичен национальному содержанию данного понятия:
это бесстрашие, которое проявляется в условиях бесконечных просторов, воли
и порождено этой волей.
Содержательным планом концепта «воля» является не только идея
свободы, но и особая сила духа, способность быть смелым, настраиваться на
победу, преодолевать препятствия и побеждать врага. Такая воля приобретает у
А. Кольцова эпитет «могучая». Человек, обладающий такой волею, не пятится,
не склоняет перед врагом голову, идет смело в бой неравный, ступает на битву
божию. И, опять же, горизонтальное сознание автора навязывает ему
гиперболу, обусловленную русским просторами: «У воли духа нет границ», как
и у необъятных российских просторов («Послание»). Воля в значении силы
духа притягивает такие лексемы, как правда, честь, война, борьба, смерть,
жизнь. В «Послании», посвященном В.Г. Белинскому, А. Кольцов утверждает,
что только человек сильной воли способен бороться за честь и правду, и такая
борьба побеждает саму смерть, в ней – торжество новой мысли, а значит, и
самой жизни!
В стихотворении «Путь» мы видим символ путника. Русский человек по
своей ментальной природе – путник. Это определено географическим
положением России – путь у него широкий. Стремление в даль – это
характерная черта русской ментальности. При этом даль – это поиск себя,
истины, счастья, лучшей доли, внутреннее самосовершенствование, духовный
рост. Поэтому нахождение в метафорическом пути – это и есть идея
возвышения духа. Если человек стоит на месте, он не развивается, ему тесно,
только в пути он освобождается от страхов, заблуждений, приобретает новые
знания, очищается. Но не каждому дано отправиться в такой путь. Для этого, по
Кольцову, нужна «крепкая воля». Стойкость и мужество, таким образом,
обязательные качества путника. Если же он не обладает «крепкой волей», то
такой удел Кольцов называет сиротским.
Счастлив лишь тот, кто почитает истину, имеет чистую душу, хранит
свою честь, для кого понятие «долг» не является пустым звуком, «идущий
прямой стезей» – такое представление о счастье дает А. Кольцов в
стихотворении «Прямое счастие», обозначая те нравственно-этические
константы, которые обеспечивают человеку это состояние души. Как видим, и
здесь мы встречаем образ пути – стези.
Таким образом, пространственные концепты, обусловленные
горизонтальным мировидением русского человека – Даль, Ширь, Простор,
Путь и др., – неизбежно связаны с абстрактными базовыми понятиями русской
ментальности: Доля, Удел, Воля, Счастье.
33
Репрезентация национальных концептов русской языковой
картины мира в поэзии С. Есенина
Пространственно-ландшафтные концепты и концепты-фитонимы
Рассмотрим далее систему кодовых онтологических знаков, которые
опосредованы русским горизонтальным сознанием и получили свое отражение
в творчестве Сергея Есенина.
«Пейзаж русской души соответствует пейзажу русской земли: та же
безграничность, бесформенность, устремленность, широта» [201:23].
С широкими русскими просторами связано чрезвычайно большое
количество труднопереводимых русских слов, начиная с самого слова
«простор», а также такие лексемы, как «даль, ширь, приволье, раздолье» и
такие онтологические характеристики русского человека и русской души, как
«неприкаянный, маяться, не находить себе места, метаться», которые
обусловлены неохватностью «одной шестой части суши».
Есенин, будучи носителем русского языка и русской ментальности,
воспринимает мир в горизонтальном измерении, поэтому в его творчестве
пространственные концепты представлены широким спектром лексем: даль,
равнина, край, бескрайность, река, озеро, пустырь, ширь, поле, путь, дорога,
простор, нивы, пашни, болотные недра, окрестность, перекресток, земля,
раздолье, сторона (страна), туман, глушь и др., а также сугубо авторским
«гладь». Читая есенинскую лирику, взгляд наш устремляется по горизонтали,
по нескончаемым российским просторам, не имеющим конца и края.
«Гречневые просторы» [26:512], «снеговое раздолье» [26:615] в поэтике Сергея
Есенина – это метафоры-перифразы Руси. Назначение же поэта он видит в том,
чтобы «петь раздолье» [26:596], то есть воспевать Родину. Приходит
понимание корней такой качественной и специфической черты русского
национального характера, которая во всем мире именуется «широтой души» –
концепт «ширь» в русском «космосе» один из ведущих, один из ведущих он и в
есенинской художественной модели: «зеленая ширь» [26:512], «русская ширь»
[26:555]. Положительная коннотация фразеологического оборота «душа на
распашку» и «рубаха-парень» также, очевидно, продиктована русскими
географическими горизонтами сознания, в которых приветствуется открытость
– то, что «видно, как на ладони» – еще одно устойчивое выражение из области
«страноведчески семантизированной фразеологии», ведь и ладонь –
микрогоризонталь. В отличие от «вертикально-горского» мировидения,
например, кавказского, в котором приоритет отдается подчеркнутой
сдержанности в проявлении личных переживаний и эмоций, собранности,
строгости, которые воспринимаются иноментальным взглядом как скупость,
черствость, особенно отсутствие демонстрации чувств в отношениях
влюбленной пары.
Все «выпирающее» в русском сознании дисгармонизирует пространство,
идеалом которого является «гладь», поэтому «буераки… пеньки… косогоры
обпечалили русскую ширь» [26:555] (курсив здесь и далее – наш). «Свой» и
34
«чужой» космос противопоставляются именно по вертикальногоризонтальному проецированию реальности. «Гладь» – это родная земля,
Россия, «безгладь» [26:571] – это Кавказ, который прекрасен, самобытен,
породил гамму самых радужных мелодий в душе поэта, вылившихся в цикл
«Персидские мотивы», но, «как бы ни был красив Шираз (в котором Есенин
никогда не был!), он не лучше рязанских раздолий» [26:591]. «Разгуляй-душа» –
формула эмоционального русского темперамента и жизнерадостного
отношения к миру также определяется «ширью»: есть где разгуляться.
Слово «край» является общеславянским и означает «конец, грань чеголибо», «часть, удаленная от центра, окраина», но в русском языке под
давлением российской бескрайности оно приобретает новые оттенки значения:
страна, область или местность; административно-территориальная единица РФ,
например, Ставропольский край; родина. Эти значения придают концепту
«край» статус семантически безэквивалентной (эндемичной) единицы русского
языка, которая для многих других языков мира является лакуной. Например,
край по-чеченски «йист» совпадает с русским словом только в первичном
лексическом значении – конец или часть, удаленная от центра.
В есенинской парадигме концепт «край» является синонимом родины,
родной земли, Рязанщины, всей Руси, которой «не видать конца и края»
[26:501], поэтому сопровождается такими постоянными эпитетами, как
«родной», «родимый», «отчий», «мой». Есенин называет свой край
«заброшенным», «пустырем» [26:502], «забытым» [26:505], «осиротелым»
[26:566], то есть дополняет другими пространственно-горизонтальными
образами. И эта заброшенность, и эта забытость, и осиротелость в контексте
российской географии выглядят как естественное следствие неограниченных
людскому взору просторов, необходимость переездов, передвижения,
неоседлость населения, ведь есть куда идти, и потому территориальное
безграничье рождает такую фундаментальную черту, как неудовлетворенность
(там хорошо, где нас нет) и постоянный поиск лучшей доли, своего места в
мире, счастья, «философское бродяжничество». Вспомним знаменитые
«уходы» Льва Толстого.
Поэт обозначает природно-климатические условия: «О край дождей и
непогоды», и даже тишина под влиянием горизонтальной психологии
приобретает эпитет «кочующая» [26:515]. Олицетворяя концепт «край», Есенин
наделяет его чертами задумчивости и нежности [26:513]. Российский климат
словно бы закладывает одну из основных характеристик русского человека –
противоречивость его натуры: «О край разливов грозных и тихих вешних сил»
[26:522]. В своем творчестве поэт неоднократно демонстрирует контрастность,
тенденцию к крайностям русской сущности, в которой наличие «чертей»
означает присутствие «ангелов» [26:547] и противоречивость характера – одна
из причин русской загадочности для иностранца, в голове которого с трудом
уложится формула, вполне приемлемая для русской души, мечущейся в
поисках Бога и шарахающейся от Бога в исторически-революционных
35
перипетиях: «Стыдно мне, что я в Бога верил./ Горько мне, что не верю
теперь» [26:547].
Лексема «край», как это всегда бывает у Есенина, выступает в окружении
других пространственных образов, обогащающих его семантику, например,
«мой край, где цветут луга и чащи» [26:550].
Концепт «край» в есенинской поэтике также употребляется как перифраз
смерти, потустороннего бытия – «край иной» в стихотворении «Мне осталась
одна забава» [26:547].
Согласуется с концепцией «горизонтального сознания» русского человека
и тот факт, что самым частотным пространственным образом Есенина является
«равнина».
Плоскостное сознание, диктуемое Сергею Есенину российским
местоположением, ставит равнину в иерархии концептов на уровень синонима
Родины. Надо отметить, что все горизонтально заданные образы поэта входят в
лексико-семантические поля концептов «Родина» и «Россия». Что же касается
«равнины», то у Есенина, перефразируя Маяковского, если говорится
«равнина», подразумевается «Родина». Поэтому и песни весны раздаются над
равниною [26:512], и агрессивность технического прогресса воспринимается
как угроза равнине: «Вот он, вот он с железным брюхом, / Тянет к глоткам
равнин пятерню» [26:531], здесь искусственное (рукотворное)
противопоставляется естественному – природой данному. И называет он
равнину «дорогой» именно потому, что это Родина [26:606].
В стихотворении «Мы теперь уходим понемногу» Сергей Есенин,
обращаясь к родной земле, называет ее «равнин пески» [26:556]. Метафора
«пески» легко рифмуется с излюбленным психологическим концептом Есенина
«тоски», но дело не столько в удобной «форме», сколько в смысле. В этом
произведении звучит вечная тема смерти, автор размышляет о бренности бытия
и образ песка – сыпучей, зыбкой материи – в данном контексте ассоциируется с
тленом. Человеческому телу также предстоит обратиться в песок и
раствориться в «равнине», сровняться с землей. Таким образом, плоскостной
взгляд задает вектор философско-метафорическому осмыслению прожитой
жизни.
С образом равнины сопряжено и чувство одиночества, характерное для
лирического героя Есенина, самого автора и вообще русского человека, для
которого одиночество есть экзистенциальная категория. Не может не ощущать
этой брошенности в мире человек, живущий в беспредельной горизонтали.
Перед ликом смерти человек всегда одинок. И русская осенняя равнина,
которую поэт дорисовывает эпитетом «голая», позволяет создать
психологический фон для размышлений о пройденном:
Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветер в даль,
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль [26:559].
36
Эпитет «голая» неоднократно употребляется Есениным при описании
русской осенне-зимней равнины. Порой с этой целью автор вводит и образ
пустыря: «край ты мой, пустырь» [26:502], «лента пустырей» [26:506].
Однообразный пейзаж – равнины, кусты, мелколесье, степи, дали –
невольно становится причиной и такой черты русской ментальности, как
«тоска». «Тоска бесконечных равнин» [26:604]: негде душе спрятаться,
притулиться, найти укромный уголок, приют, потому она и мечется, потому она
и бесприютная. «Тоска» и «равнина» частые лексические соседи в поэзии
Сергея Есенина.
Образуя существительное «равнинность», автор придает равнине
характер абстрактного, внутреннего, духовного качества, которое формирует
русский взгляд на мир, создает особую организацию русской души: «Это
сделала наша равнинность» [26:613].
Простирая взор перед собой, мы вместе с Есениным видим русскую
«даль» настолько, что она нам «веки выглодала» [26:502]. Этот концепт также
является одним из самых частотных в лирике поэта. Концепт «даль» («долы,
«долина»), как и «край» и «равнина», входит в ЛСП концепта «Родина»,
организуя способ восприятия поэтом, а вслед за ним и читателем мира.
Поэтому существительное «даль» тоже сопровождается у Сергея Есенина
прилагательным «родимая», оно тоже из числа труднопереводимых и
лакунарных в других языках.
Символика лексемы «даль» тесно связана с тем самым поиском гармонии,
мечтами и тоской о лучшей доле, о которых было сказано выше: «страна
далекая» [26:502] у Есенина – это образ надежд на возможность иной, более
счастливой судьбы, с другой стороны, «даль» в его поэтике многоаспектна, так
как представляет не только пространственный, но и временной, и
метафизический символ: в «золотых, далеких далях» [26:547], в «весенних
далях» [26:547] мы видим счастливую, безмятежную пору юности, и
призрачные надежды на гармонизацию в будущем, и некий несбыточный
идеал, к которому стремится душа поэта.
Скудность русской природы в долгий осенне-зимний период
подчеркивается словосочетанием «тощие дали» [26:557], аналогичным по
семантике «голой равнине».
Категория пространства, рассматриваемая нами, является одной из
важнейших категорий, отражающих картину мира нации, – основным
элементом которой является «дорога» (путь), ориентация, определение места
человека в нем, его членение, разграничение пространства на свое и чужое.
В изучении концептов на материале художественной литературы
необходимо дифференцировать понятия «языковая картина мира автора» и
«индивидуально-авторская картина мира», которые находятся в тесном
взаимовлиянии и взаимозависимости.
Опираясь на поэзию Есенина, мы можем, например, утверждать, что
пространственный концепт «дорога» не является индивидуальным образомсимволом этого поэта, так как пространственные, особенно горизонтальные,
37
концепты прочно вошли в языковое сознание всех носителей русского языка.
Русский человек, как было отмечено, смотрит на мир взглядом «в даль», «в
ширь», то есть по горизонтали, по плоскости, что объясняется природногеографической средой его обитания. Россия – страна огромных просторов,
равнин, полей, рек. Поэтому пространственный концепт «дорога» представляет
собой специфически русский образ, реализуемый семантически в таких
лексемах, как собственно «дорога», «путь», «гать» (дорога через болотистую
местность), «перепутье», «перекресток» (перекресток семи дорог, например),
«распутье» и др. Вспомним героев русских народных сказок и былин, которые
обязательно оказываются в ситуации выбора пути, на перекрестке: «Налево
пойдешь – коня потеряешь. Направо пойдешь – жизнь потеряешь. Прямо
пойдешь – счастье найдешь (или жив будешь, да себя позабудешь)». С образом
пути в данном случае связан такой важный для понимания сути русского
человека концепт, как «судьба», ее предопределенность, трагизм
мироощущения заблудшего человека, находящегося в постоянном поиске себя
в этом мире, сулящем сплошные неприятности и требующем мобилизации
многих душевных усилий для осознания себя как личности. Тесно связан
концепт «дорога» и с темой мятущейся русской души, потерянной в бескрайних
просторах российской земли. Полагаем, что слова «непутевый», «беспутный»,
«распутный», являющиеся качественными характеристиками личности, также
этимологически связаны с корнем «путь», ведь в их семантике четко
выявляется компонент «сбившийся с пути». С такими «нам не по пути».
Соответственно, «путевый», то есть «правильный», «хороший», напротив,
содержит сему «нашедший свой путь».
Дорога также символизирует испытания (вспомним, сколько их выпадает
на долю героев сказок), связанные с неизбежными потерями и приобретениями.
В лексико-семантическое поле концепта «дорога» входят такие понятия, как
путник, странник, пилигрим, котомка, сума, пеший, всадник, конь и другие,
важные для понимания русской ментальности. «Дорожка, дороженька, путьдорожка, ждет тебя дорога дальняя» и другие словесные и синтаксические
вариации воплощения этого образа подчеркивают его значимость для русского
сознания, в котором, несмотря на трудности, сопряженные с пребыванием в
пути, сам этот путь понимается как необходимое средство развития личности.
Концепт, таким образом, подразумевает сакральную символику преображения
души путем духовных испытаний в процессе движения по дороге.
Известная метафора Гоголя, ассоциировавшего Русь с мчащейся в
неизвестность тройкой лошадей, – наглядный пример сочетания и
взаимообогащения языковой картины мира, присущей целому этносу, и
индивидуально-авторской, которая приводит к яркому художественному
воплощению национально маркированного концепта в выразительном образесимволе.
Известно, что мотив пути (абстрактное)/дороги (конкретное) играет
важную роль в поэзии. Нет ни одного большого русского поэта, у которого
концепция пути не была бы средством выражения авторского сознания, его
38
творческой индивидуальности – достаточно вспомнить наследие Пушкина,
Лермонтова, Некрасова, Блока, Есенина, Твардовского, поэтов Серебряного
века. В самой идее пути органично реализуется мотив развития жизни
отдельного человека и целого общества. «Кольцо дорог» [26:497] – некий
символ многосценарности русского бытия, как и перекресток, дающий право
выбора пути.
Обратившись к толковому словарю, обнаруживаем следующие значения:
– полоса земли, предназначенная для передвижения, путь сообщения;
– место, по которому надо пройти или проехать, путь следования;
– путешествие, пребывание в пути;
– образ действий, направление деятельности [131: 171-172].
Для Есенина дорога – весьма значимое понятие, что, несомненно, вполне
соответствует русской этнической традиции. Но для поэта в ряде случаев важен
не сам путь, а пространство, по которому он пролегает, т.е. не динамика, а
статика становится основополагающей характеристикой данного концепта:
Я стою у дороги,
Прислонившись к иве.
[26:496]
В данном стихотворении «дорога» Сергея Есенина перекликается с
«простором», который несколько расширяет поле интересующего нас концепта,
«дорога» становится «бесконечной», все границы стерты (это самоощущение
свойственно характеру русского человека: «Разгуляйся, русская душа, на
просторе»):
Скачет конь, простору много,
Валит снег и стелет шаль.
Бесконечная дорога
Убегает лентой вдаль.
[26:505]
Как видим, данный отрывок включает несколько концептов,
раскрывающих суть рассматриваемого нами концепта «дорога»: конь, даль,
простор и сам эпитет «бесконечная» также имеет концептуальную значимость,
связанную с широтой русских ландшафтов, что и определяет широту русской
души, открытый характер. Вспомним еще раз устойчивое выражение,
стереотипно характеризующее русского человека – «душа на распашку».
«Дорога» приравнивается «пути», оба концепта соединяются воедино,
обуславливая тем самым появление чего-то нового. В связи с дорогой
появляется и образ березы, символизирующий Русь и так любимый Есениным,
а потому данное слово относится к разряду частотной лексики этого поэта.
Береза у Есенина «русская», то есть национально маркированная:
Эх, береза русская!
Путь-дорога узкая.
[26:499]
39
Сергей Есенин каждый раз отображает «дорогу» по-новому, применяя
разные оттенки цветов, в зависимости от этого, меняется восприятие данного
концепта:
Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема,
Дорога белая узорит скользкий ров…
[26:514]
Серебристая дорога,
Ты зовешь меня куда?
Свечкой чисточетверговой
Над тобой горит звезда.
[26:502]
Вижу сон. Дорога черная.
[26:525]
Если дорога «черная», значит лирического героя, который должен ее
преодолеть, ожидает на ней нечто «страшное», из-за этого она может
показаться длиннее, «белая» и «серебристая» же, в свою очередь, наоборот,
одна из них «узорит», т.е. покрывает узором, «украшает» («дорога» имеет
абсолютно иное эмоционально-оценочное наполнение в этом случае), другая
освещена «звездой», на ней светло, значит, и у героя, как мы понимаем, все
хорошо.
Концепт «дорога» у Есенина вбирает черты многопланового символа, в
котором присутствуют одновременно и прямые, относящиеся к движению в
пространстве, и многочисленные внутритекстовые значения.
Мы уже отмечали, что доминантой русского характера является
сочетание противоречивых черт, тенденция к крайностям. В стихотворении «В
том краю, где желтая крапива», используя метафору «дороги до сибирских
гор», автор еще раз, натуралистически рисуя портреты каторжан, бредущих в
кандалах, подчеркивает эту ментальную особенность:
Много зла от радости в убийцах,
Их сердца просты,
Но кривятся в почернелых лицах
Голубые рты.
[26:509]
В этом психологическом портрете, с одной стороны, обозначается
положительная, с точки зрения русской аксиологической шкалы, черта
человека – душевная простота, с другой стороны, вторая часть описания
представляет образ отвратный, неприятный. Оксюморон «зло от радости»
также дает ключ к отгадке русской «загадки»: русская душа вбирает в себя
гамму самых противоречивых, порой даже взаимоисключающих чувств и
эмоций: кротость и буйство, милосердие и жестокость, чистоту и порочность.
Вспомним классических героев Достоевского: падшая святая Соня
Мармеладова, мерзостный Свидригайлов – растлитель, отравитель и в то же
время жертвующий деньги бедствующему семейству Мармеладовых,
предлагающий помощь Раскольникову.
40
В следующей строфе Сергей Есенин еще раз акцентирует эту
двойственность национального характера на собственном примере:
Я одну мечту, скрывая, нежу,
Что я сердцем чист.
Но и я кого-нибудь зарежу
Под осенний свист.
[26:509]
Как видим, строфа завершается «погодно-пейзажным» звуковым образом,
словно автор еще раз подчеркивает влияние среды обитания на формирование
столь противоположно диаметрального склада души. Мотив дороги в этом
стихотворении позволяет поразмыслить над такими актуальными для русской
ментальности понятиями, как «судьба», «выбор пути», а также соответствует
представлению, заложенному в русскую языковую картину мира о
непредсказуемости завтрашнего дня, подвластности человека обстоятельствам,
которые праведника в одночасье могут превратить в убийцу, а самый пропащий
и грешник вдруг будет осенен ликом святого. Пословица «От сумы да от
тюрьмы не зарекайся» как нельзя лучше отражает эту особенность русского
мировидения.
Неприкаянность русской души определяется, как мы уже выше отмечали,
огромными пространствами, поэтому в ЛСП концепта «дорога» включаются и
такие лексемы, как «бродяга», «дух бродяжий», «вор», «забулдыга»,
стремление «забыться», «уйти», «бросить все»:
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором [26:512].
Брошу все. Отпущу себе бороду
И бродягой пойду по Руси [26:539].
И поскольку дорога – это подсознательный образ жизни и мысли, то
творческое воображение выдает соответствующие «дорожные» метафоры и
сравнения: «В сердце снов золотых сума» [26:543] (сума, как известно, –
дорожная наплечная сумка, атрибут путника, странника, пилигрима) или
«Грустно стою я, как странник гонимый» [26:615]. «Дорожный» символ
«прохожий» в поэтике Сергея Есенина несет философскую нагрузку бренности
земного бытия, скоротечности жизни, в которой человек, что опять же отражает
русское миропонимание, является словно бы сторонним наблюдателем, от
которого мало что зависит: «В этом мире я только прохожий» [26:613].
Напомним, исследователи русской языковой картины мира (А. Вежбицкая, А.
Зализняк, И. Левонтина, А. Шмелев) не раз отмечали, что важной ее
составляющей является именно идея непредсказуемости, которая проявляется в
том, что человек не может предвидеть будущего и влиять на него [34; 71].
Огромное количество языковых средств, по мнению этих ученых, позволяет
русскому человеку снять с себя ответственность за происходящее, благодаря
чему создается впечатление, что человек не сам действует, а с ним что-то
происходит помимо его воли: так вышло, получилось, сложилось, само собой
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]